– Мы сдерживали наступление калдарийского пехотного корпуса, – добавил я, потирая шрам. – Это дало время для развёртывания подкреплений. Благодаря нам наши войска смогли занять оборону.
– А вот тот кавалерийский полк… – Андрей покачал головой. – Мы выжили, а они… Полегли все.
Мне стало тяжело на душе, и я замолчал. Мы едва успели покинуть свои позиции, когда калдарийцы подтянули тяжёлую артиллерию и буквально перепахали огнём и нашу линию обороны, и городок с его окрестностями. Ну а шрапнель выкосила всё живое. От спасшего нас полка никого не осталось в живых.
В окне вагона пролетали поля, леса, словно нечто далёкое и чуждое пережитому нами. Но даже отъехав на приличное расстояние от линии фронта, я буквально чувствовал дыхание войны. Мы были далеко, но ощущение того, что война рядом, не покидало.
Когда поезд остановился на одной из станций, двери распахнулись, и мы увидели, что перроны вокзалов были забиты толпами беженцев, которые штурмовали составы, уезжающие вглубь империи. Женщины с детьми, старики, люди с сумками и мешками – все, кто только мог уйти. Взгляд одного из них пересёкся с моим, и я почувствовал, как меня пронзила мысль:
«Вот они… те, кого мы защищаем».
Андрей тихо сказал, глядя на беженцев:
– И это только начало. Мне раньше война представлялась как-то иначе. Ну, там, подвиги разные, лихие атаки. А оказалось, что война это не романтика, а грязь, кровь и беженцы.
Я молча кивнул, все лучше понимая, что не все войны заканчиваются на линии фронта.
Столица встретила нас на удивление спокойно. Видимо, до здешних обитателей не до конца дошло, что творится на западных рубежах империи. Улицы были полны людей, которые не спешили замечать, что на фронте уже давно идёт война и гибнут люди, в том числе и мирные жители. Настроение здесь у всех было откровенно шапкозакидательское. Площадь перед вокзалом была переполнена лощёными офицерами, чиновниками и прочими жителями города, для которых жизнь в столице оставалась яркой и беззаботной, как будто война – это что-то далёкое и к ним не имеющее никакого отношения.
Когда мы вышли из поезда, многие обратили на нас внимание. Мы, оборванные, грязные, перебинтованные, пахнущие порохом, кровью и смертью, сразу же стали объектом недоумённых взглядов. Я почувствовал, как прохлада здешних улиц обжигает меня, а многолюдная столица кажется далёким и чуждым местом. Мы не вписывались в эту картину, являясь чужеродными элементами в этой спокойной, размеренной мирной жизни.
Мы ещё не успели покинуть перрон, когда какой-то лощёный офицер, видимо, не выдержав нашего вида, подошёл ко мне. Он был в красивой униформе, его погоны поблескивали на свету, а лицо было возмущённым.