Приглашает вас к философскому обеду у графини, где мир парадоксально объединяется и разлагается. Здесь каждая тонкость — от изысканного чая до сладкого сиропа — напоминает о величии человеческой души и её неустойчивости. В мире, где быстротелковые идеи стремительно мутфоникуют, волшебство вечности тонко присутствует, как изящный лепесток, закрепленный серповатыми когтями времени....
В дымном облаке ""курилки""
В тусклой зале, где буфет,
Разговор был слышен пылкий.
Толковали про балет.
Два балетных журналиста,
Стоя с рюмкой коньяка,
Спорили весьма речисто
Про пуанты, сталь носка...
Возле них вел спор упрямо
С фраком вышитый мундир.
-- Устарел балет! но драма...
-- Да, Шекспир!.. Ах, что Шекспир!
XXI
О, театр Александрийский,
Где диктаторски царят
Карпов, Гнедич исполинский,
Драматургов славных ряд,
Где Крылов венец лавровый
Получил от мух и муз,
Где освистан с пьесой новой
Эхов пал, придя в конфуз, --
Беллетрист велики Эхов,
Наш Гюи де Мопассан,
Что средь славы и успехов
Получил в кредит свой сан!
Презрим рока вероломство! --
Оправдав надежды вдруг,
Даст шедевр его потомство,
Хоть не он, так сын и внук.
XXII
О, театр Александрийский,
Где артистов гибнет дар,
Где madame Неметти-Линской
Водворен репертуар!
Там, не слушая резонов,
Пустячки порой играл
Наш талантливый Сазонов,
""Первой Мухи"" генерал.
Там, преклонных лет не выдав,
Также Савина мила,
И с Мичуриной Давыдов
Не творят добра и зла.
Там давно по воле неба
Превосходно заменен
Исправлявшим должность Феба
Аполлонским--Аполлон.
XXIII
Драматический в столице
Есть еще Theatre Michel.
Там на перце и горчице
Пьес французских вермишель.
Хороша артистка эта,
Хороша артистка та,
Но едва ли нимф балета
Превосходит Бадетта.
Есть театр -- литературно-
Артистический театр.
Там Яворской плещут бурно,
В Холмской прелесть Клеопатр.
Там ростановская пьеса,
В черном фраке Кор-де-Ляс,
И Суворин гром Зевеса
Там рукою мощной тряс.
XXIV
Есть легенда. По столице,
Бросив здания фронтон,
В театральной колеснице
Ночью ездит Аполлон.
Ездит Феб, зовет и свищет,
И напрасно кличет муз,
И напрасно драму ищет,
Приходя совсем в конфуз.
Наконец, сломавши спицу
В захромавшем колесе,
Он сажает в колесницу
Отеро в нагой красе.
-- Что ж! Не муза -- все же дама!
Говорит, смеясь, плут он
И к Кюба увозит прямо
Прозерпину, как Плутон.
XXV
Нашу оперу ценю я.
Вот Чернов де Корневилль,
Вот и Долина -- статуя.
Кто с ней? Тартаков, не вы ль,
Наш певец ерусалимский?
Но, хваленье небесам,
Корсаков наш -- прямо Римский,
А Кюи -- тот Цезарь сам!
Вдохновенные кучкисты
Совершили ряд побед,
Наши дивы голосисты,
И в певцах не вижу бед.
Будем петь, пока поется!
У меня же скверный слух
И нередко мне сдается
Вместо Фигнера -- петух!
XXVI
О, Медея! Всех растрогав,
Пой под звуки лир, цевниц!..
Пение любил Сварогов
И особенно -- певиц.