В Сверхсекретном объекте проходят тайные заседания совета национальной безопасности, где даже признаки его существования остаются скрытыми от общественного внимания. В фойе театра в Москве собрались мужчины из разных инстанций власти, дискутируя о неуловимых перспективах будущего политического устройства....
Ухватившись руками за желоб на крыше, он легко взобрался на тепловоз и чуть не задохнулся от ярости, увидев, что помощник машиниста ничком лежит на тепловозе, обхватив руками его покатую крышу. Диверсант пнул парня ногой, заставив встать и перейти по крыше к краю тепловоза. Но и пройдя по крыше, парень никак не хотел спускаться на сцепку между тепловозом и первым вагоном, и Стену пришлось вновь пригрозить ему пистолетом. Лишь после этого помощник машиниста спустился вниз и принялся расцеплять тормозные шланги.
Перед последним тамбуром головного вагона столпились пассажиры.
– Жива? Нет? Проверьте пульс... – долетели до Кудрявцева их приглушенные голоса.
Евгений бросился вперед, грубо расталкивая оказавшихся на пути людей. Прорвавшись к тамбуру, он увидел лежащую на полу женщину в форме проводницы. Под ее головой растеклась лужа крови. Евгений присел возле нее и приложил палец к сонной артерии.
– Ничего серьезного! Содрана кожа, но череп не пробит! – объявил он набившимся в проход пассажирам. – Вынесите ее из тамбура. Устройте в каком-нибудь купе и найдите врача – пусть обработает и перевяжет рану!
Как только пассажиры вынесли тело проводницы и освободили тамбур, Кудрявцев повернул ручку центральной двери тамбура, пытаясь ее открыть, но дверь не поддалась.
– Надо было поискать у проводницы ключ, – заметил за его спиной Бондаренко.
– Обойдемся.
Евгений отступил на шаг от двери и, прицелившись из автомата в дверной замок, нажал на спуск. Короткая очередь вышибла ригель замка и распахнула дверь. А за дверью, прямо на сцепке, соединяющей вагон с тепловозом, Евгений увидел молодого парня в форме железнодорожника. Напуганный выстрелами, парень вздрогнул, дернул за какой-то рычаг и едва не рухнул под колеса поезда.
– Там Осокин... На крыше, – через силу произнес он.
