Откидывались люки бронемашин, прыгали очертя голову спецназовцы, поднимались на ноги и бежали к Рогожину.
Впереди всех несся Серегин, размахивая саперной лопаткой и потрясая автоматом.
— Вот я вас, урюки! — орал он.
Шайка погромщиков кинулась врассыпную, надеясь спастись за заборами и в домах. Солдаты настигали их и били. Били нещадно, как бьют бешеных собак. Но еще более беспощадными были жители домов, покинувшие свои укрытия, чтобы рассчитаться с истязателями.
Святой видел, как пожилой мужчина подобрал осколок кирпича и швырнул его в голову безусого юнца, еще недавно желавшего стать рабовладельцем. Пацан как будто напоролся на невидимую преграду, изогнулся дугой и упал, хрипя в предсмертной агонии.
Дебелая женщина в рваной кофте поверх нижнего белья с яростью фурии пинала ногами тело пацана, пока оно не перестало дергаться.
— Прекратить самосуд! — надрывно кричал Святой в пустоту.
Две БРДМ перегородили участок улицы. На этот квадрат Святой согнал оставшихся в живых погромщиков. Солдатам приходилось буквально вырывать их из рук жителей сожженной улицы.
Протрезвевшие, избитые, в кровоподтеках и ссадинах, недавние хозяева положения покорно садились на корточки, заложив руки за головы.
Солдаты теснили жителей улицы, призывавших добить бандитов. Седой старик узбек колотил клюкой по груди Святого:
— Они — шакалы! Изверги! Внучку обесчестили! Девочка на каникулы приехала, ей четырнадцать лет… — Старик рыдал как дитя. — Сынок, я войну прошел! Такого зверства не видел! Они же хуже фашистов! Аллаха забыли! Но он их покарает! Всевышний накажет отступников!
Половина бороды аксакала была вырвана с корнем, а на руках багровели следы от ударов палкой.
— Дед, кто тебя разукрасил? — спросил Голубев, косясь на командира. Иван Ковалев заслонял сержанта спиной.
— Вон тот и тот! — трясущимся узловатым пальцем правой руки показал старик на притихших громил.
Голубев, Ковалев, Паша Черкасов и Серегин схватили подонка, издевавшегося над стариком и девчонкой, били ногами. Затем боевика подхватили за руки, поволокли словно куль и с размаху швырнули на землю.
Напоследок Серегин заехал насильнику сапогом в причинное место, произнеся:
— Женилка тебе ни к чему… Порезвился с малолеткой — отдохни…
Святой экзекуции не замечал. Он сам с удовольствием располосовал бы этих борцов за чистоту нации.
— Я умоляю… — просила женщина жгучей восточной красоты.
