Олег раздраженно отмахнулся:
— Там отряд наемных солдат, но нам надо думать о том, как выкарабкаться живыми из лодки! Стража будет против, верно?
Томас заподозрил нервную иронию, ответил хмуро, глядя исподлобья:
— Надо быть очень быстрыми. И точными. Главное же, придется бить без предупреждения, что недопустимо по рыцарскому кодексу.
— Они сами шарахнут без предупреждения! Как только поймут, что мы не рыбаки.
— То они, — отрезал Томас упрямо. — А то мы! Иначе станем такими же.
Олег скривил рот в усмешке, смолчал, щадя рыцаря. Бескомпромиссность хороша в песнях, но в жизни неуступчивые не выживают. А кто дожил хотя бы до тридцати лет, как этот отважный рыцарь, пусть не заливает о своей бескомпромиссности: дураков нет — все переженились, как говорят сарацины.
Он методично собирал в мешок вещи, оглядывая стены и все углы так, словно знал, что больше здесь никогда не окажется. Томас вздохнул, прокляв день и час, когда взялся везти Святой Грааль в родную Британию, что и без чудодейственной чаши цветет как сад. Он затянул пояс, проверил меч в ножнах, опустил и снова поднял забрало, превращаясь из обвешенного доспехами человека в цельную металлическую статую.
Стражи давно привыкли к рыбацким лодкам, лениво ползающим по Золотой бухте. Одни сутки торчали на месте, другие постоянно двигались под парусом или на веслах, словно следуя за рыбой. Стража только отгоняла лодки от каменной стены причала, да почти никто и не приближался — со дна выглядывают голые камни, а рыба таких мест не любит. Лишь на позапрошлой неделе пришлось применить оружие: один дурень заснул в лодке, приливом пригнало под самый причал, где пьянчугу удалось разбудить лишь крепким ударом по хмельной башке тупым концом копья…
На одной из лодок рыбак разделся до пояса, под солнцем блестели крутые плечи, уже коричневые, а второй парился под широким плащом, даже капюшон надвинул на харю, дурень ненашенский, видать, обгорел, кожа под плащом уже красная как у вареного рака, свету божьему не рад, завтра вздуется волдырями, отстанет, а потом неделю под аханье и стоны будет слезать, как змеиная шкура, огромными лохмотьями…
Стражи сидели в тени, прислонившись к нагретому боку башни. У одного между колен стояла в плетеной корзине пузатая бутыль. В двух шагах внизу плескались волны, но прохлады почти не давали, а от нагретой солнцем башни несло жаром. Стражи тоскливо посматривали на безоблачную синеву неба, лишь на дальнем крае белело жалкое облачко, но и оно таяло на глазах как масло на горячей сковороде.
В рыбацкой лодчонке, ветхой и грязной, полуобнаженный рыбак, остановив весла, широко зевал, показывая богам пасть, скреб ногтями потную грудь. Красные как пламя костра волосы слиплись, ему было жарко, гадко, со злостью поглядывал на дружка.