Он вывернул руку, хрустнули последние хрящи, Ганим перестал дергаться. Он быстро слабел от потери крови. Олег ударил по ключице, услышал сухой хруст, ухватился за обломки, тонкие как птичьи кости, с силой начал тереть окровавленными концами, откуда из середки вытекал костный мозг, потребовал люто:
— Говори! Говори быстро!
Ганим хрипел от дикой боли, дергался, на губах выступила пена. Олег ухватил другой рукой за срамные уды, с силой сжал. Ганима подбросило от боли, лицо из мертвенно бледного стало черным, с губ сорвался хрип:
— Скажу… Это был сам…
Его подбросило, тело дернулось и вытянулось как бревно. Пробежала дрожь, как по траве от ветра, он застыл. Лицо было страшнее чем у удавленника, в вытаращенных глазах застыл ужас. Олег вздохнул, закрыл ему глаза, сложил руки крестом на груди.
Арбалетчик не двигался, лезвие ножа проникло глубоко в мозг. Олег осторожно потащил за рукоять, преодолевая сопротивление, стараясь не забрызгаться, тщательно вытер лезвия, прежде чем сунуть в чехлы. Оба ножа с неохотой опустились в гнезда, словно мечи из песен менестрелей, которые визжали от счастья — мечи, не менестрели, — покидая ножны, и плакали от горя, оставляя битву.
Обыскивая шалаш, наткнулся на тщательно упрятанный кожаный мешочек с золотыми монетами. Прикинул вес на руке, если золотые динары, то не меньше пяти тысяч… Кто-то очень сильно жаждет получить чашу. Настолько сильно, что лишь попутно велит убить рыцаря, героя взятия Иерусалима, и его неприметного спутника, мирного паломника. Сейчас рыцарь отбивается от двух убийц, если уже не… В рыцарских турнирах мог быть непобедимым, в мощной рыцарской атаке тоже герой, но сарацинские ассасины — орешки потруднее. Бедный рыцарь уже, может, лежит с перерезанным горлом, окропляя землю горячей кровью!
Он перепрятал золото, начал ходить вокруг шалаша расширяющимися кругами. Конских следов множество, на влажной земле вокруг ручья подковы отпечатались отчетливо, легко пересчитать каждый гвоздик, щербинку в железной подкове, но солнце поднялось высоко над головой, прежде чем Олег вычислил коня таинственного нанимателя, владельца пяти тысяч золотых динаров.
Олег побежал, на бегу всматриваясь в следы на земле, примятую траву, вслушиваясь в птичьи крики, треск кузнечиков. Степь живет цельной жизнью, опытное ухо легко поймет на одном краю степи или пустыни, что творится на другом.
Он бежал широкими шагами, локти чуть оттопырил, давая груди дышать глубоко, мощно, не сдавливая сердце.
