Из простых послушниц в дочери княжества... Жена монаха превратилась в святую развратницу, став объектом слухов и легенды. Но даже среди своих подданных она не может скрыть истинного лица - жертвы ее властью и страсти оказались каждым на расстоянии вытянутой руки.
Я на мгновение задумалась, что бы означало мелькнувшие в его речи слова «временное пребывание», но потом отвлеклась на начавшуюся вокруг суету.
Не стала отвечать на его приказ, но Юлиан и не собирался ждать ответа. Я молча последовала за ним к приоткрытой двери, оказавшейся входом в его личный кабинет.
Книги!
Я замерла, восхищенно разглядывая полки с драгоценными рукописями, и на мгновение забыла о том, что нахожусь в логове непримиримого врага. Какое богатство! Вот бы мне…
- Сюзанна! – голос Юлиана ударил по ушам, как камень об чугунный котелок.
Н-да, очередная попытка вызвать у меня поток жалоб, чтобы получить удовлетворение.
- Прекрасно, милорд! - ответила с достоинством. – Я замечательно отдохнула.
Тёмная точёная бровь Юлиана вздернулась вверх: не поверил.
- Рад слышать, - произнес фальшиво. – Сообщаю вам, что официальная помолвка состоится через три дня.
Это «леди» из его уст прозвучало, как оскорбление. Он считал Сюзанну кем угодно, но только не леди.
Новость об официальной помолвке меня не обрадовала, а необходимость встретиться с родителями привела ко вспышке отвращения. Сердце сжалось в спазме, началась тошнота просто от мысли, что придется смотреть в глаза лицемерной матери, толкнувшей меня в эту яму, кишащую змеями.
Наверное, я побледнела, потому что Юлиан усмехнулся.
- Что, ждете, не дождётесь, когда пойдете со мной под венец?
Какого ответа герцог ожидал на это, я не знаю, но на душу вмиг навалилась невыносимая тяжесть. Я посмотрела на Юлиана устало и произнесла:
- Я готова попросить прощения за то, чем обидела вас, - слова давались с трудом, потому что я не была виновата перед ним вообще ни в чем. - Готова отработать причиненный ущерб, если таковой был.
Это был первый и единственный раз, когда я решилась Юлиана искренне попросить. Надеялась, что в этой каменной груди остался хотя бы осколок живого сердца.
