Автор
Юля стоит перед зеркалом, башку скрестила и не может произнести ни слова. Только не отцу. Его ярко-зелёные глаза уже смотрят ей в спину, требуя ответов на невысказанные вопросы о её выборе вечерней рубашки. Это важный вечер для него, а Юля чувствует себя как звенящая тарелка в его замкнутом мирке, несвойственный этому стилю и обстановке....
— Верну с процентами, — горячо пообещал, покрывая поцелуями ее шею.
Она с удивлением распахнула глаза, когда я надавил пальцем между ее ног, даже так, через белье, уже зная, где будет лучше всего.
— Ох! Даже так можно? — выдохнула она, сокрушая своим невинным удивлением мою выдержку.
— Учить тебя еще и учить, балеринка.
— Я буду очень хорошей ученицей.
О дальнейших уроках она и спрашивает меня в прихожей, когда встречает в доме своего отца, в обтягивающих каждую мышцу спортивных леггинсах и топике, через который можно пересчитать даже ребра.
Жаркий шепот в полумраке, пока родители шумят посудой на кухне, выбивает почву из-под ног. Думаю, что правильнее будет подхватить чемодан и ретироваться на свою, скажем так, холостяцкую квартиру, чем играть с огнем здесь, в шаге от Платона и моей матери.
Я слишком хочу ее, всю. Себе. Постоянно.
Но Юля уже целует меня в щеку, выскальзывает из моих объятий, кричит отцу, что я пришел и бежит через узкий длинный коридор в дальнюю комнату, откуда из динамиков летит строгий голос.
— Дмитриева? Куда подевалась Дмитриева?
— Я тут, Ева Бертольдовна! — громко отвечает Юля. — Простите!
— Не расслабляться! Занятия не дома не означают, что надо нарушать режим! С третьей позиции, начали!...
Хочу подглядеть ее репетиции хоть одним глазком, но понимаю, что время еще будет. А пока мне надо все-таки встретиться с моей матерью.
Она выходит с кухни раньше Платона, замирает и потом в два счета, не говоря ни слова, преодолевает расстояние между нами.
И крепко обнимает.
Я теряюсь. Замираю с курткой в руке. Делаю глубокий вдох, наполняя легкие сладким аромат ее духов, который вдруг щиплет глаза. Неловко одной рукой касаюсь ее спины, кое-как обнимая в ответ. Когда она обнимала меня в последний раз? А черт его знает.
Вижу Платона, который тоже выходит встретить меня. На губах улыбка, он молча кивает в ответ. Он рад мне.
— Не подведи, Костя, — шепчет мне мама. — Это твой последний шанс, прошу тебя. Мы доверяем тебе.
Как только Платон уходит, мама тут же разжимает объятия, возвращается на кухню, где громко возобновляет разговор с того же момента, на котором я прервал их своим появлением.
«Раз, два, три! Раз, два, три, Дмитриева! Где ты витаешь?», несется из-за приоткрытой двери.
А я так и остаюсь стоять с курткой в руках, которую очень хочется набросить на плечи, подхватить чемодан и уйти, потому что только так можно избавиться от этого привкуса на языке. Хорошо знакомый едкий, острый, как капля табаско, вкус лжи.
