Автор
Юля стоит перед зеркалом, башку скрестила и не может произнести ни слова. Только не отцу. Его ярко-зелёные глаза уже смотрят ей в спину, требуя ответов на невысказанные вопросы о её выборе вечерней рубашки. Это важный вечер для него, а Юля чувствует себя как звенящая тарелка в его замкнутом мирке, несвойственный этому стилю и обстановке....
Он медленно переводит взгляд на Кая и цедит:
— Вскрыл ее, да?
В ту же секунду Кай срывается с места.
Я кричу, пытаясь его остановить, но это как пытаться образумить порыв ветра.
Очередная канонада заливает комнату радужными пятнами, а Кай с размаху бьет Розенберга в лицо. Яков уворачивается, но его движения гибкие, ритмичные — он танцовщик до мозга костей.
А вот Кай пружинит, обманывает, не размахивает руками, как Розенберг, который больше напоминает мельницу. Кай держит локти у корпуса и даже отступает обратно в комнату, но потом делает какое-то движение, которое я не могу определить сходу.
И через мгновение Яков охает.
А потом сгибается пополам, с глухим рыком хватаясь за лицо.
Взрывы за окнами сливаются в оглушающую какофонию, и из другой комнаты доносятся удары курантов. Я слышу звон хрусталя, сдавленные стоны Якова, неразборчивый мат Кая сквозь стиснутые зубы. И только громкое: «Понял меня?», на которое Яков кивает, но больше не пытается ничего сделать.
Только бросается к дверям, продолжая закрывать нижнюю половину лица обеими руками.
Неправильность происходящего зашкаливает.
Я хочу обернуть время вспять, остановить Розенберга и не дать Каю совершить очередную ошибку, которую потом объяснить другим будет очень сложно. Но поздно. Как сквозь толщу воды я слышу визг Оксаны, причитания, стоны Розенберга, и следом тяжелые, решительные шаги моего отца.
— Что ты сделал? Зачем ты выбил Якову передний зуб, Костя?!
Это все я, это все моя вина, папа, хочу крикнуть ему, остановить его и не дать войти в комнату, но отец смотрит на Кая, а до меня ему нет никакого дела.
— Выйди, Юля.
Нет! Нет! Но голос меня подводит. В такие моменты, как этот, я почему-то немею, замираю, руки и ноги становятся такими тяжелыми, как никогда не были. Все слова кипят в голове, но язык, рот, голосовые связки и даже легкие — ничего мне не подчиняется.
Моя боль только обжигает изнутри, как глоток чистого уксуса.
— Я сказал, выйди, Юля!"
"Он редко поднимет на меня голос. Так редко, что теперь ноги сами несут меня вон, а сердце колотится в груди от ужаса. Я бегу вон из этой комнаты, где на паркете остались пара густых багряных капель, потому что мне действительно становится страшно.
Выбил зуб.
Передний. Одним уверенным движением.
Должно быть, это больно.
