Автор
Молитва "Мы русские с нами Бог" становится нашим девизом, когда мы наблюдаем за взлётной полосой огромного самолёта. Внутри меня всё дрожит от невероятных скоростей, но эта необычная атмосфера и русский дух поднимают настроение.
— А здесь, матрёшка, — слегка надавливает на клитор, но этого достаточно, чтобы пропустить через меня киловатты электричества, — болит?
— Именно здесь, — киваю и поддаюсь лицом вперёд, цепляя его пухлую губу. И в ту же секунду со стоном валюсь обратно, потому что Гас толкает в меня палец.
— Блядь, ты просто космос, — сдавленно стонет надо мной Гас, прижимаясь к коже бедра напряжённым членом, — такая тесная и влажная.
Находит мою руку и бесцеремонно кладёт её себе на член.
— Пообщайся немного с Гасом-младшим.
Я бы посмеялась над его манерой разговаривать о своём члене, как о наделённом мозгами существе, но сейчас мне не до этого, потому что он так ловко орудует во мне пальцами, а его член в моей руке возбуждает меня ещё сильнее. Двигаю рукой по каменной длине и мысленно признаюсь ему в любви: «Я люблю тебя, Гас-младший». И моя вагина тоже от тебя без ума, хотя ты неестественно огромный и, определённо, страдаешь макроцефалией.
— Матрёшка, блядь, я больше не могу, — хрипит Гас, высвобождая член из жадных тисков моих рук, — иду зализывать твои раны.
Не удерживаюсь от нервного вздоха, когда он подтягивает меня к изголовью кровати и устраивается между ног, потому что для меня оральный секс — это очень интимно.
— Эксклюзив для тебя, матрёшка. Я, вообще, не любитель целоваться с кисками, но твою готов сожрать.
— Мне уже страшно.
Я пытаюсь улыбнуться.
— Это правильно, потому что после этого твоя жизнь уже не будет прежней.
Хочу сказать Гасу, что он очень самонадеян, но слова вязнут в горле, потому что его язык мягкой влажностью прижимается к клитору и, не спеша, его поглаживает. Ох, чёрт. В ушах гремят салюты, от собравшегося напряжения низ живота невыносимо распирает.
— Ты и здесь на вкус, как клубника, — докладывает Гас, задевая губами чувствительную кожу.
Сгребаю простыни кулаками и несдержанно ахаю, окончательно выпадая из реальности, потому что он обнимает мои бёдра руками и жадно проникает в меня языком.
Если бы Ильф и Петров писали современную версию «Двенадцати стульев», то Эллочку-людоедочку вполне могли списать с меня. По крайней мере, её одержимую наслаждением версию. Потому что мой лексикон сузился до «Боже», «Ещё», «Пожалуйста, не останавливайся», «Чёрт» и ещё парочки междометий. Гас не преувеличивал, моя жизнь никогда не будет прежней. Я расскажу об этом дне внукам. Сочиню об этом песню. Нарисую картину. Посвящу этому куннилингусу стих.
