Автор
Несмотря на кажущуюся простоту фундамента семейного счастья, многие оказываются в изнеможении, когда их крепкое убеждение в вечной надежности домашней стабильности внезапно рушится. В этой истории знакомы всем мелочи быта и любовь, но с каждым дрогнувшим звуком разваливающейся конструкции все яснее становится, что настоящая прочность лежит в других местах — вне стен жилища и за пределами привычной жизни....
Кирочка… может, поехали домой, а?
– Нам нельзя выходить за пределы монастыря, – покачала она головой. – И теперь мне пора возвращаться. Мне надо исполнять послушание.
– Что? – оторопел Михаил Иванович. – Это еще что значит?!
– У каждой монахини и послушницы есть работа, которую нужно исполнять, – терпеливо объяснила Кира. – Сейчас я шью подушки.
– Подушки?! – взвился Говоров. – Она бросила последний курс – чтобы шить подушки?!
– А еще я работаю в огороде, смотрю за скотиной, – словно не слыша, продолжала Кира.
Шульгины смотрели с тоской.
– Я не верю! – бушевал Говоров. – Ну не верю я!
– Дедуля, – мягко сказала Кира, – но нельзя жить без веры. Нужно молиться, чтобы обрести веру. Я вас люблю и буду за вас молиться здесь.
Она вошла в монастырскую калитку и прикрыла ее за собой. Остановить ее никто не успел, да она и не стала бы останавливаться…
– Так! – решительно воскликнул Говоров.
И он ворвался в калитку.
Ну да, если чего-то Михаил Иванович хотел, он этого добивался. И отказать первому человеку в области никто не посмел. Матушка Серафима прекрасно понимала, насколько сильно зависит существование ее монастыря от этого «первого человека»! Поэтому она вышла к Говорову и терпеливо слушала его, сидя рядом на скамейке в полуарке монастырского забора и потупив глаза.
Ну, это одному Господу ведомо…
– Я закрою этот ваш монастырь, – хрипло, отчаянно угрожал Говоров. – Поверьте, для этого у меня влияния хватит! Моя внучка здесь прозябать не будет! Кире всего двадцать лет! Маленькая еще, не ведает, что творит.
– По уставу нашего монастыря Кира может стать монахиней только после тридцати лет, – сказала, наконец, матушка Серафима. – И только по собственному желанию.
Говоров вздохнул с неким подобием облегчения:
– Ох… в страшном сне не мог себе этого представить! В страшном сне!"
"– Понимаю, – обронила игуменья. – Трудно принять. Вы в церковь ходите?
– Нет, – хмыкнул он.
