В мире много изменений — в стране, в мире и внутри нас. Однако эти романы не потеряли своей актуальности. Они не только отражают прошлое, но прежде всего о людях, их взаимодействиях и выборах между добром и злом. В них читатель найдет искру своего времени.
Чтоб за такие деньги они, в случае чего, сами и спели, и сплясали…
Александр Сергеевич выпил с Крыловым на брудершафт:
— Я обнимаю тебя, Петя! Я ни о чем не жалею! И не пожалею ни о чем! Я счастлив, что меня привезли в твой лагерь! А Хозяин[6], Хозяин-то у нас был какой! Ой! Ай! Как из кинофильма про ужасы тридцатых годов! В папахе, в тулупе, с портупеей, пьяный в хлам! Вспомнить жутко!
— Да ну тебя, Сергеич… аж озноб пробежал, — и впрямь поежился Крылов. — Уф… До сих пор…
— А все ж таки мы его на свою сторону убедили, — победно заулыбался хозяин «Аэродрома».
— Да уж докладывали… — хмыкнул Крылов. — Хулиганство заминать пришлось… Витрины в китайском ресторане словно не бывало.
— В японском! — Денис, правая рука Юнкерса по жестким вопросам, поднял палец. — Что значительно дороже, между прочим! Тонна баков — это без праздника внутри и мусоров в территориальном.
Александр Сергеевич, вспомнив разбитую витрину, захохотал в голос. Отсмеявшись, утер слезу:
— Я, как его увидел — ласточкой стреноженного, так низкий поклон отвесил помощнику дежурного отделения, которому он этак — по-хозяйски — нос на сторону убрал… Спасибо, говорю, братец, от души порадовал… Нос-то недорого встал, в полсотни зеленых всего… А радости-то сколько было… Кричу Хозяину сквозь слезы: «Гражданин начальник, тут вам не лагеря, в Питере нельзя в харю без разбору тыкать».
За столом между тем постепенно делалось шумно.
"Денису было немногим больше тридцати лет, и он был красив редкой мужской красотой, не имевшей ничего общего со смазливостью. С такой внешностью ему надо было бы играть положительных героев в фильмах, но, когда он открывал рот, многие удивлялись некоторому несоответствию между его речью и внешностью.
