В мире много изменений — в стране, в мире и внутри нас. Однако эти романы не потеряли своей актуальности. Они не только отражают прошлое, но прежде всего о людях, их взаимодействиях и выборах между добром и злом. В них читатель найдет искру своего времени.
Юнгеров покачал головой:
— Куда уж четче… Ты не кокетничай… Говоришь — информацию, на которой он влипнет? А где такую взять, как смоделировать? Он же не квартирный вор, чтоб его с поличняком за шкирку…
У Валеры азартно заблестели глаза:
— Он — не вор, но пошлет-то на дело квартирных воров! Ну, в лифте расстреливать послал же он мокроделов! А эти воры в лапах Крылова — они не суки — молчать не будут…
Снова возникла пауза. Юнгеров медленно жевал нижнюю губу, прикрыв глаза, и думал. Штукин вдруг заметил, что трясет нервно левой ногой, и приказал себе унять эту дрожь.
— С другой стороны, а что мы теряем? За спрос денег не берут, а смешным показаться… да наплевать! В любом случае, у него неприятный осадок будет — и это тоже хорошо. В том смысле, что справедливо. Но и опускаться до того, чтобы бомжи ему под дверь срали, тоже неохота.
Валера понял, что решение почти принято, еще чуть-чуть и…
— Главное — начать, Александр Сергеевич!
Юнгеров прищурился почти по-ленински:
— Ну, брат… Мы ведь с тобой не ремонт в хрущевке затеваем.
Валера хотел было серьезно кивнуть в ответ, но не выдержал и весело фыркнул. Глядя на него, улыбнулся и Юнгеров, сам не понимая с чего. Они так поулыбались друг другу, а потом Штукин сказал:
— Я знаю очень много разных несерьезных лирических нюансов про вас и ваше ближайшее окружение. Но, по сути, я не знаю ничего.
— И?
— Какое-то время можно продержаться!
Юнгерову от его улыбки вдруг стало как-то светлее.
— Повезло тебе, Штука, что на дворе сейчас двухтысячный год, а не девяносто первый… Хорошо, что девять лет назад ты еще совсем сопливым был.
— Почему? — не понял Валера.
Юнгеров хмыкнул:
— Потому.
