В мире много изменений — в стране, в мире и внутри нас. Однако эти романы не потеряли своей актуальности. Они не только отражают прошлое, но прежде всего о людях, их взаимодействиях и выборах между добром и злом. В них читатель найдет искру своего времени.
Виталий Петрович посмотрел на него, словно учитель на любимого ученика, только что давшего правильный ответ:
— Именно! Теперь — давай с другой стороны глянем на эту тему. Вот сидят два жулика. Один другому рассказывает за свой квартирный разбой. Второй спрашивает: «И зачем ты меня подставил?» Первый руки к груди прижимает: «Да Господь с тобой! В чем же?» А второй ему объясняет: «Я теперь знаю за тебя. Вот завтра — хапнут тебя, и на кого ты думать начнешь? Чьи имена в КПЗ перебирать будешь? Вот на хера ты мне за этот разбой рассказал?» Смекаешь, к чему я?
Валерка неожиданно очень светло улыбнулся — безо всякого сарказма, иронии и прочих разных сложных «наполнителей»:
— Так точно, товарищ полковник! Смекаю, к чему вы клоните!
Ильюхин почувствовал перемену в его настроении и насторожился:
— И тебе по-прежнему хочется знать данные стрелков?
— Да.
Полковник откинулся на стуле и поднял руки вверх, словно сдаваясь в плен:
— Так. То ли я дурак, то ли не в этом дело. Хорошо. Если это не каприз детский — вот хочу, и все, папа, купи мне этот мячик, — тогда должна быть какая-то понятная мотивация.
"— Есть такая мотивация! — этот возглас Штукина прозвучал почти по-ленински: «Есть такая партия!»
Виталий Петрович скрестил руки на груди и всем своим видом изобразил готовность внимательно слушать:
— Излагай.
Штукин выдержал для порядка небольшую паузу, закурил и, глядя Ильюхину прямо в глаза, сказал на одном дыхании:
— Первая заповедь оперативника — посмотреть своими глазами на то, на что можно посмотреть.
Полковник некоторое время сидел молча и неподвижно, а потом, цыкнув зубом, вяло зааплодировал — точнее, он лишь изобразил аплодисменты:
— Ну, что тебе сказать, постреленыш… Я не скажу тебе, что крыть нечем, потому что это так, и ты сам об этом знаешь.
