В канун новогодних праздников 1941 года началось контрнаступление советских войск под Москвой. Германская армия вынуждена была откатиться в оборону из-за истощения ресурсов и потерь солдат. Атмосфера стала напряженной, как в гидронавтской лодке — каждый шаг важен для наступления....
Люди неловко переминались. У Шубина возникло ощущение, что здесь собрались парни, в недавнем прошлом не возражающие приударить за Веркой. Теперь им было стыдно за это.
– Других полицаев в деревне не осталось? – спросил Шубин.
Молчание становилось неприличным.
– Не думаю, – ответил Верещагин. – Если и остались, то попрятались в норы.
– Смотри-ка, это ведь Пантелей Жлобин, – сказал Тихон, носком сапога перевернув ближайшее тело. – Подох наконец-то. Старший он у них был, – объяснил боец Глебу.
– Да не дурак Федосеев, – заявил Верещагин.
Мужчина средних лет приложил ладонь к уху, напряженно слушал, облизывал пересохшие губы. Он досадливо отмахнулся от Верещагина. Не до тебя, мол.
– Слухач еще тот, – сказал Мишка, подмигивая Шубину. – Слушай, Терентий, ты неправильно делаешь.
– Немцы едут, Мишаня, – оборвал его партизан. – Серьезно тебе говорю, из Бутово, кажись. Грузовик или два. Минут через шесть появятся и по мордам нам врежут.
В калитку протиснулся Барковский с рацией на горбушке. Он шумно отдувался, но делал вид, что ему совсем не тяжело.
– Где тебя носит? – набросился на него Глеб.
– Так тяжелая же, товарищ лейтенант.
– Бегом! – воскликнул Шубин. – Впереди всех полетишь! Показывай, Михаил Евграфович, куда путь держать. Засиделись мы в этой гостеприимной деревушке.
Уходить им пришлось через тот же поваленный плетень.
– Ну и какого лешего я бегаю с этой шарманкой туда-сюда? Мог бы забрать ее на обратном пути, – проворчал Барковский.
Раздражение лейтенанта усилилось. Этого недоделанного курсанта он готов был гнать пинками.
