Автор
Кира держит сына за руку, его маленькие пальчики сжаты в горячий комочек. Арсений температурит, и Кира беспокоится, но пока не сильно. Они ждут няню, которая, как обычно, запаздывает. Кира сама выглядит усталой и помятой после многократных попыток успокоить сына.
Дети Артуру вот вообще не сдались. И слава Богу. Такого отца как Буйный врагу не пожелаешь, не то, что собственному ребенку. Не достоин он и ноготочка с мизинчика Арсюши! Дал семя, и гуляй отсюда! Дальше мы сами, без него как-нибудь справимся!
– Он похож на меня, Кира! – хрипло произносит мерзавец.
– Я выпила ту таблетку. – вновь призываю внешнее спокойствие. – Это абсолютно исключено.
– Кира! – сводит густые брови над переносицей Буйный, – Ответь мне. Это очень важно. Это, звиздец, как важно!
Видно, что он сам не свой.
– У ребенка есть? – встряхивает он меня, – У ребенка есть отклонения?!
– Это у вас отклонения!!! – рявкаю я на него. Отталкиваю со всей силой.
Буйный отпрянывает от меня, будто я ему по идеальной роже отвесила.
– А МОЙ сын здоров! Ясно?!
Буйный стоит, точно мешком прибитый, морщится, будто лимон лизнул.
– Откуда ты знаешь про отклонения?! – бледнеет он.
– Да потому что только человек с отклонениями может причинить столько жестокости просто так! Потому что ему так хочется. – произношу я холодно. – И просто замечательно, что МОЙ сын не имеет к вам никакого отношения.
Буйный отходит от меня на шаг, а потом резко бьет ногой по вкопанной в песочницу карусельке. Новенький радостно-желтый пластик всхлипывает, дает трещину. Я вздрагиваю.
– Уходите отсюда! Совесть поимейте, детские площадки ломать – это за гранью! – бросаю я, и разворачиваясь, быстро иду в сторону подъезда. На самом деле мне очень страшно. Буйный – агрессивный. Он не контролирует свою злость. Сейчас он выплеснул ее в сторону, сломал ни в чем неповинную карусель. Но этот удар явно предназначался мне. Кто знает, будет ли Буйный в следующий раз столь «заботлив»? Гарантии нет. А значит я – не в безопасности.
– Кира! – настигает он меня в два шага.
Притискивает к стене.
– Я починю эту чертову вертелку! – тяжело дышит мне в лицо. Дыхание свежее, пахнет ментолом, а еще, самую малость, табаком – видать заглушал табачную гадость жвачкой или леденцом.
– Да уж, постарайтесь! – снова ровно говорю я. – Отпустите! – приказываю холодно."
"На самом деле, чего мне дается это показное спокойствие, не передать словами! Мне страшно в его объятьях, страшно, что он может взять меня прямо сейчас.
