Поезд древний и скрипучий, составлен из разнородных вагонов — от общих до плацкартных. Колеса бодро хлопочут по путям, ускоряясь с каждым километром. Вокруг лишь безымянный полустанок и бесконечная серость степной простор, наполняя атмосферу тихой тревогой.
Если ЧП – драка с поножовщиной или открытое неповиновение – тогда им кранты, никто из зоны больше не выйдет, они прекрасно это понимают. Данная публика считается не опасной.
– За что отбывают?
– Кто как. Бытовые преступления, общеуголовные. У кого-то наказание еще с войны тянется. Вроде осознали, отсидели, искупили, а закон есть закон – обязаны до конца отбыть.
– То есть теоретически возможно, что эти люди причастны к нашей банде?
Оперативники молчали, не решаясь высказаться категорично.
– Ну, не знаем, товарищ капитан… – как-то во множественном числе, словно выражая коллегиальное мнение, сказал Куртымов.
– Согласен, – кивнул Алексей, – звучит фантастично. Но режим в колонии, говорите, очень мягкий…
– Вот, полюбуйтесь, – сменил тему Пашка Чумаков – он наконец нашел в стопке уголовных дел то, что искал.
– Их вроде два, – засомневался Алексей.
– Два волевых подбородка, – засмеялся Пашка.
– Что за крендель? – протянул Конышев.
– Вот только не прошел, – хмыкнул Чумаков. – Доказательств не собрали – хотя чего их было собирать? Не разменивались на всякую шваль – по большим фигурам работали… Пропал он в последнее время из поля зрения, подзабыли про «его высочество»… Сивый это, – пояснил Чумаков. – Погоняло у него такое.
– Какая оригинальная погремуха – Сивый… – пробормотал Черкасов.
– Так фамилия у него – Меринов, – хохотнул Пашка. – Сам бог велел.
– А, помню, – почесал затылок Конышев. – Он же байданщиком был – вокзальным вором. Между делом домушничал, по майданам бегал… – Конышев смутился, косо глянул на начальника. – Это у них на фене – в поездах воровать.
«А мы, можно подумать, не знаем», – подумал Алексей.
– Точно, ты же челюсть ему вправлял, – вспомнил Дьяченко.
