Вечером, под завораживающий звон часов, Валерий Андреевич начинает разговор о своем садовом хозяйстве. Мягкий свет луны играет на ярких красках летних фруктов, и в воздухе повисают нотки свежести и тепла дачного июля. В этот момент женщина понимает, что каждый плод может быть не просто вкусным, но и важной загадкой для сыскного бюро Ерожина....
Он целый день не вылезал из халата и кроме завтрака в час дня, не ел. Аппетит у профессора пропал. В восемь раздался звонок в дверь. Мюллер сорвался с кресла и как мальчик, побежал в прихожую. Но взглянув в глазок, вздохнул и нехотя открыл. В дверях стоял искусствовед Капланов. Юрий Витальевич тремя годами моложе Мюллера жил этажом ниже и иногда поднимался к профессору на вечерний чай. Капланов слыл одним из лучших знатоков древнерусского искусства и имел в своей квартире удивительную по набору редкостей, коллекцию икон.
– Прости Фридрих, что без звонка. Подумал, загляну по стариковски. Придусь не в пору, прогонишь. Я ведь, не обидчивый.
Профессор заставил себя улыбнуться, и провел соседа в гостиную. Капланов покосился на кресло, на которое указал хозяин, но садиться не стал.
– Хорош у тебя Филонов. – Сказал он, подойдя к картине.
– Так ты, авангард, Юра не жалуешь. – Припомнил хозяин.
– Нет, к Филонову я отношусь с симпатией. В его живописных крассвордах просматривается русская школа. Он от иконы много взял и это лучшая сторона в его поисках.
– Я свою живопись не продаю. Какое мне дело до рынка? – Поморщился Мюллер.
– Подохнешь, Фридрих и все растащат. Ты хоть подумал, что собираешься делать со своим наследством? – Бесцеремонно заявил сосед.
– Признаться, не думал. – Грустно усмехнулся Фридрих Эдуардович.
– Напрасно. Ты не Кащей бессмертный и сколько веревочке не виться, кончик есть.
– Ты пришел мне сообщить эту новость? – Проворчал Мюллер. Обычно, манера Капланова называть вещи своими именами, профессору импонировала. Но сегодня прямолинейные намеки соседа, его начинали раздражать.
– Не вставай на дыбы. Мы с тобой старики. Смотрю я на твою прекрасную коллекцию живописи, и профессионально переживаю за ее будущее. Я то свои иконки уже Третьяковке отписал. А пришел я полюбопытствовать, как тебе балетик. Мне все «ухи» прожужжали.
Мюллера вопрос смутил. Они с Юрием Витальевичем знали друг друга давно и секретов в оценках событий творческой жизни друг для друга не делали. Но Мюллер видел лишь часть первого действия. Остальное время он обнимался с Норой и на сцену не смотрел. Профессор никогда не позволял себе общих фраз.
