В начале сентября 1916 года пехотный батальон нашел укрытие в сосновом лесу. Недалеко от него раздаются слухи о скорой новой атаке, предсказанной как победная. Молодой командир чувствует на себе всеобщий взгляд и знает, что каждый выживший будет ценен для его войска.
Но Острецов знал, что это обманчивая тишина: белые ждут атаки, и едва красные кинутся на штурм — откроют губительный огонь. «Нет, — решил Острецов, — я не пойду на штурм, я поступлю осмотрительнее!»
После прекращения орудийной пальбы стрелки Мизинова, лежавшие в цепи с винтовками наизготовку, увидели приближающегося к селу всадника. В руке он держал длинный флагшток, на котором трепетало белое полотнище.
Мизинов принял парламентера во дворе штаба и удивился его внешнему виду: на плечи красноармейца, поверх гимнастерки был накинут распахнутый пушистый гусарский ментик[76].
— Комиссар отряда Пшеничный.
— Слушаю вас, господин Пшеничный, — слегка поклонился Мизинов.
— Да полноте вам, какие уж мы господа! — ерничал комиссар. — Можно запросто — «товарищ Пшеничный».
— Слушаю вас, — уже жестче повторил Мизинов.
Аркадий, видя, что приглашать в избу его не собираются, кашлянул, напустил на себя официальный тон и сухо произнес:
— Командир отряда Степан Острецов предлагает вам перемирие.
— На каких же условиях и для чего? — перебил Мизинов.
— Дабы дать вам время подумать, не губить людей и сдаться добровольно, — не смутился Пшеничный. — Всем сдавшимся будет гарантирована жизнь…
— Даже мне? — глаза Мизинова хитровато сверкнули.
— До справедливого революционного суда, разумеется, — уточнил комиссар.
— А если мы откажемся?
— Будут приняты жесткие меры к подавлению контрреволюционного выступления!
— Интересно вы говорите, — возмутился Мизинов. — Мы не принимали вашей, как вы выражаетесь, революции.
— Ну, в таком случае, за сопротивление Советской власти, — не растерялся Пшеничный. — Поймите одно: вам не победить Красной Армии. Лучше прекратить напрасную бойню людей. Сдайтесь и вас простят!
— Благодарю за совет, товарищ… э?
— Пшеничный, — подсказал комиссар.
— Благодарю за совет, — повторил Мизинов. — Мы подумаем. Вы ведь понимаете, я тут не один, а мнением своих офицеров я дорожу.
— Сроку вам дается сутки, — сердито заявил комиссар, вскочил в седло и затрусил обратно.
— Значит, до завтрашнего утра, — промолвил задумчиво Мизинов, когда комиссар скрылся из виду. — Прошу в штаб, господа, нам есть, о чем поговорить, — пригласил он офицеров.
В штабе расселись вокруг стола на лавках. Перед Мизиновым сидели Худолей, Татарцев, Брындин, несколько офицеров — командиров немногих оставшихся подразделений. Чуть в стороне, возле двери, приютился на табурете доктор Иваницкий.
