— Рибар вздохнул, слова, словно угасая, исчезли где-то в груди, не получая свободы. — Я знаю то, что не знают многие. И я хочу сказать все, сказать ради памяти моей Лолы... Она погибла... из-за них... Ей было только двадцать шесть лет... Она могла жить... жить для наших маленьких...
Ожогин взял руку Рибара и сжал ее.
— Успокойтесь... Горе велико, оно у многих, но скоро оно сгладится, станет легче...
— Нет, нет, нет... Я не верю... все должно быть иначе... Впрочем, вы не поймете меня. Зачем я говорю все это...
Рибар встал и, немного помолчав, заговорил вновь:
— Я прошу о маленькой любезности.
Ожогин поднялся вслед за хозяином.
— Если вы честный человек, то исполните просьбу партизана Рибара... Утром я дам вам письмо. В нем все будет сказано, все, все... Вся правда... Вы должны отдать его. — Рибар смолк.
— Кому-нибудь... Там, в Москве...
Рибар не отвечал. Ожогин взял его за плечи.
— Хорошо, я передам... Обязательно передам.
— Спасибо, — ответил Рибар, — теперь мне легче. Лишь бы только успеть написать.
— Успеете, — успокоил Никита Родионович, — мы улетим завтра вечером или послезавтра.
Рибар тяжело вздохнул.
— Завтра... Если я буду еще здесь, мы на прощанье выпьем вина.
Никита Родионович улыбнулся.
— Вы разве тоже собираетесь в дорогу?
— Не собираюсь, — ответил Рибар, — но боюсь, что это решат без меня.
Извинившись за беспокойство, он вышел.
Ожогин снова лег. На этот раз он заснул.
...Перед рассветом Душана Рибара арестовали.
Мать билась на полу в истерике. Плакали дети. Рибар внешне был спокоен и, пока трое полицейских копались в комнатах, молча сидел на табурете. Лишь, когда стал прощаться с детьми, он закрыл глаза и закусил нижнюю губу. Видно было, что ему с трудом удалось сдержать рвавшиеся наружу рыдания. Пожав руки гостям, он сказал по-русски:
— Я ожидал этого. Они опередили меня. Письмо я не дописал, и оно попало к ним. Теперь моя участь решена. Прощайте.
Рибар глотнул судорожно воздух.
Полицейские грубо приказали прекратить разговор.
Гости не могли уже заснуть до рассвета.
— Он унес с собой какую-то тайну, — сказал взволнованно Ожогин.
— Да, он что-то знает, — согласился Андрей.
Алим сидел на полу, обхватив обеими руками колени. В глазах его мелькали злые огоньки, а когда из соседней комнаты доносились детские рыдания, он болезненно морщился.
— Пропадут малыши, — сказал он, — кто их будет кормить. Послушайте, что я хочу сказать, — понизил он голос до шопота и заговорил горячо, страстно. — Нам поверят и нас не поругают.