Эти четыре дома также знакомы, а пятый надстроен — раньше был один этаж, теперь два.
«Нет, не ошибся, иду правильно», — успокоил себя Саткынбай, но, достигнув переулка, вновь остановился в растерянности.
Левая, сторона, на которой стоял дом Файзуллы, где находилась лавка армянина Алоева, преобразилась. Вместо низеньких глинобитных мазанок красовалось длинное трехэтажное здание школы.
Дома Файзуллы нет...
Кто ему ответит на вопрос, где теперь Файзулла? Есть ли смысл наводить справки?
Круто повернув, он быстрыми шагами направился, обратно.
На трамвайной остановке группа девушек-узбечек беседовала о чем-то громко, горячо. Саткынбай прислушался. Они говорили по-русски. Они обвиняли какого-то комсорга в нерешительности и в том, что у него слова расходятся с делом. Особенно сильно возмущалась худенькая девушка, которую подруги называли Саодатхон.
Подошел трамвай. Саткынбай бросил на девушек взгляд, полный брезгливости, плюнул в сторону и вошел вслед за ними в вагон.
Пользуясь теснотой в вагоне, Саткынбай протолкался к Саодатхон и, будто невзначай, всей ступней наступил на ее маленькую ногу.
Девушка вскрикнула от боли, и на глазах у нее навернулись слезы.
Сидевшая тут же старуха посмотрела с укором на Саткынбая подслеповатыми глазами, покачала головой, но ничего не сказала.
Через три остановки Саткынбай сошел с трамвая. Пройдя большой, красивый мост, перекинутый через полноводный канал, он встал в тень и задумался. Тяжелые мысли угнетали его.
Туркестан, старый Туркестан, уходил в прошлое. В старый Туркестан неодолимо властно ворвалось новое: отступали, бесследно исчезали мазанки, зигзагообразные безглазые улочки, мечети, дувалы.
Новое теснило их перспективой широких улиц, громадой зданий, зеленью парков и скверов, стройными вереницами деревьев, четкими линиями оросительных каналов.
Саткынбай плотно сжал веки. Ему казалось, что он спит и если откроет глаза, то все это исчезнет. Но нет. Город шумел, звенели трамваи, басисто гудели сирены автомашин, говорили, говорили без умолку люди.
«Бежать, бежать отсюда», — почти простонал Саткынбай и торопливо зашагал к окраине города. Он шел долго, шел не оглядываясь, не обращая внимания на людей, и только когда шумные улицы остались позади и он оказался среди высоких земляных дувалов, замедлил шаг и осмотрелся.
— О, родные картины, — прошептал Саткынбай и облегченно вздохнул.
Улица была глухая, пустынная.
