В полном залпе я очутился в ателье на Кузнецком мосту, там встретил бледного и напуганного Левана — своего давнего друга-портниха. Я спросил у него что произошло, и он начал рассказывать о том, как кто-то забрал Владислава Антоновича, а затем я заперся с ним в мастерскую, чтобы никто не услышал наших секретов....
Затем наступила оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском разгоравшегося пожара. Бой был окончен, оружие хунхузов умолкло навсегда."
"Ступор Тита прошел. На его лице отразился неподдельный ужас. Он, как раненый медведь, неуклюже пополз к Сафару. Я подскочил к ним. Наш верный, надежный товарищ лежал без сознания, ни на что не реагируя. Из его ушей тонкими струйками текла темная кровь.
— Доктора! — проревел я, бросаясь к Сафару. — Где доктор Овсянников? Сюда его, живо!
Тит уже опустился на колени рядом с неподвижным телом, его огромное лицо было искажено чувством безмерной вины.
— Не трогай его! — остановил я его резким окриком.
Вскоре, расталкивая бойцов, к нам подбежал запыхавшийся Овсянников со своей медицинской сумкой. Он тут же опустился на колено, профессиональным движением приподнял веко Сафара, пощупал пульс на шее. Его лицо становилось все более мрачным.
— Страшный удар, Владислав Антонович, — произнес он наконец, выпрямляясь.
Увидев растерянность в его глазах, я на мгновение оторопел. Какая нахрен «Божья воля»? Не сразу я вспомнил, что для медицины XIX века тяжелая контузия была, по сути, смертным приговором.
Но я-то знал больше! Память услужливо подбросила картины из другого, прошлого мира — инструктаж перед отправкой в Чад, хриплый голос сержанта-корсиканца, объяснявшего основы военно-полевой медицины.
— Воля Божья подождет, доктор! — Мой голос прозвучал так резко, что Овсянников вздрогнул. — Слушайте меня внимательно. Первое — на бок его, немедленно! — скомандовал я. — Чтобы не захлебнулся, если начнется рвота или язык западет. Аккуратно!
Тит, благодарный за любой приказ, выводящий его из ступора, вместе с доктором бережно перевернул Сафара на правый бок.
— Второе — полный покой. Не трясти, не таскать без нужды. Третье — холод на голову. Найдите тряпки, мочите в ручье и меняйте постоянно.
Доктор на мгновение замер, в его глазах мелькнула профессиональная обида, но, тут же справившись с собой, он коротко кивнул.
— Все понял, Владислав Антонович. Все будет сделано!
Убедившись, что Сафар в надежных руках, я поднялся, подзывая Софрона.
— Осмотри тут все. Посчитай, чем разжились. И отдели полезное от дурмана.
