В полном залпе я очутился в ателье на Кузнецком мосту, там встретил бледного и напуганного Левана — своего давнего друга-портниха. Я спросил у него что произошло, и он начал рассказывать о том, как кто-то забрал Владислава Антоновича, а затем я заперся с ним в мастерскую, чтобы никто не услышал наших секретов....
— От кого нужна изгородь посреди голой степи?"
"— От нас — подданных Сына Неба. И не просто изгородь, тай-пен. Это целая стена. — Он ткнул веткой в землю. — Рвы и валы тянутся на сотни ли, а по гребням валов в три ряда посажены ивы. Их ветви сплетаются так туго, что и зверь не пролезет. Через каждые сто ли ворота, заставы, солдаты. Чтобы пройти через ворота, нужен особый пропуск.
— А если без пропуска? — спросил Левицкий, с интересом слушавший этот разговор.
На лице Лян Фу мелькнула гримаса, полная застарелой ненависти.
— Тому, кого поймают на заставе, сто ударов бамбуковой палкой. Если ты собирал здесь женьшень или бил соболя — наденут на шею тяжелую колодку-цанъюэ на два месяца, а после отправят в ссылку или в солдаты на границу, в самую гнилую дыру. А если маньчжуры решат, что ты зачинщик, то приговор один — ожидание казни через удушение.
Он выпрямился, и в его голосе зазвенела сталь.
— Они запрещают нам пахать эту землю, которая могла бы спасти от голодной смерти наших детей.
С полудня следующего дня пейзаж снова начал меняться. Первым признаком приближения к жилью стали возделанные поля — бескрайние, уходящие до самого горизонта посадки.
Сперва мы въехали в заросли гаоляна. Высокие, в полтора человеческих роста, толстые стебли с широкими, как у кукурузы, листьями, венчались густыми, красновато-бурыми метелками.
— Из него делают почти все, Да-бань, — пояснил мне Лян Фу, когда я спросил, что это. — Зерно идет в пищу. Стеблями топят печи. Из них же плетут циновки, крыши для фанз и даже заборы. А еще… — он поморщился, — гонят крепкую и вонючую водку, которую очень любят эти самые яо.
За полями гаоляна пошли низкорослые посевы чумизы. Ее тяжелые, изогнутые колосья, похожие на лисьи хвосты, клонились к самой земле под тяжестью зерна.
— Ишь ты, каша заморская, — с любопытством протянул Софрон, срывая один из колосьев и растирая зернышки в мозолистой ладони. — Так вот как растет эта «чумиза», которой мы уже третий год пробавляемся… На пшенку нашу чем-то похожа!
— Похожа-то похожа, а все равно не то, — сплюнув, отозвался один из казаков, прожевав несколько зерен. — Пустая она какая-то, безвкусная.
