В полном залпе я очутился в ателье на Кузнецком мосту, там встретил бледного и напуганного Левана — своего давнего друга-портниха. Я спросил у него что произошло, и он начал рассказывать о том, как кто-то забрал Владислава Антоновича, а затем я заперся с ним в мастерскую, чтобы никто не услышал наших секретов....
Пошел, потому что земля наша горит от этой нечисти. Пошел за веру и за товарищей. — Он обвел казаков выцветшими, строгими глазами. — А вы… Вы честь казачью на шелковую тряпку и бабу меняете? Из-за этого ли прадеды ваши с Ерофеем Хабаровым на Амур приходили?
Слова старика ударили посильнее иного кулака. Казаки опустили головы. Кто-то крякнул, кто-то тяжело вздохнул. Стыд был лучшим лекарством. Хорунжий Афанасьев, почувствовав, что момент настал, вышел в центр.
— Старик прав, — сказал он твердо. — И командир наш прав.
После долгого, шумного спора круг решил: они остаются.
Конфликт, казалось, был исчерпан, но я понимал, насколько хрупок этот мир. Нужно было немедленно занять их делом.
— Привести пленных! — приказал я.
Когда Ичень Линя и двух проводников-рабов притащили на площадь, я велел расстелить на земле большой лист шелка, захваченный в ямэне.
— Рисуй! — Я ткнул в шелк обгорелой веткой. — Рисуй карту, слизняк. Каждый ручей, каждую тропу, каждый прииск.
Под взглядами всех командиров, дрожа от ужаса, Ичень Линь начал рисовать. И на белом шелке линия за линией проступала карта крови — схема долины реки Мохэ. Пять клякс обозначали главные прииски: «Золотой Дракон», «Нефритовый Ручей», «Тигровый Зуб»… Я смотрел на эту карту и понимал, что наш поход еще даже не начался.
— Надо послать разведчиков, — сказал я, поднимаясь. — Мы должны знать, что нас там ждет.
Едва напряжение на площади спало, и казаки, ворча, разошлись по своим местам, в мой импровизированный штаб-ямэнь явилась делегация.
Они пали на колени, но я жестом велел подняться.
— Говори, Лян Фу, с чем пришли?
— Они благодарят Великого Тай-пена за избавление от яо, — начал Лян Фу официальным тоном.
Мои брови сошлись на переносице. Значит, не только баб пытались тискать. Кое-что из ночной казачьей добычи осталось в их переметных сумах.
— Пусть опишут, что пропало, — приказал я.
Пока Лян Фу составлял скорбный список, я подозвал Мышляева.
