В полном залпе я очутился в ателье на Кузнецком мосту, там встретил бледного и напуганного Левана — своего давнего друга-портниха. Я спросил у него что произошло, и он начал рассказывать о том, как кто-то забрал Владислава Антоновича, а затем я заперся с ним в мастерскую, чтобы никто не услышал наших секретов....
На массивном письменном столе царил идеальный порядок, а в углу, в отблесках пламени свечи, темнели лики на старинных иконах.
Сам владыка, высокий, седой старик с орлиным профилем и лицом, будто высеченным из камня, сидел в глубоком кресле. Он не был наивным старцем. Его пронзительные, мудрые глаза смотрели на меня внимательно и строго, и я чувствовал, что этот человек видит меня насквозь.
— Я вас слушаю, господин Тарановский, — произнес он, и его голос, ровный и глубокий, заполнил тишину кабинета. — Что за скорбное дело привело вас ко мне?
Я почтительно поклонился.
— Ваше высокопреосвященство, вы, возможно, слышали обо мне. Я тот самый коммерсант, что имел честь стать членом Тобольского благотворительного общества и пожертвовать значительную сумму на строительство нового приюта для детей-сирот. Я действовал, как мне казалось, из соображений христианского милосердия, желая помочь самым беззащитным.
Епископ кивнул, давая понять, что слышал.
— Так вот, владыко, — продолжил я, и в моем голосе зазвучала неподдельная горечь, — вернувшись в Тобольск, я обнаружил, что добродетель наша была поругана самым гнусным образом.
Я говорил не о деньгах. Я говорил о поруганной святыне, о преступлении против самой идеи милосердия.
— Я не знаю, кто именно совершил это злодеяние, владыко, — намеренно не назвал я имени начальника тюрьмы, — но очевидно, что некий хитрый мошенник втерся в доверие ко всему нашему Обществу благотворителей. Он обманул не только меня. Он обманул всех нас. Посмеялся над нашим общим богоугодным делом.
Я лишь изложил факты, представив дело так, будто и он, духовный покровитель города, оказался в числе обманутых и оскорбленных.
Епископ долго молчал. Его лицо, до этого строгое, стало каменным, а в глубине глаз зажегся холодный, гневный огонь. Он понял все.
— Это… это чудовищно! — произнес он наконец, и его голос был тих, но в нем звенел металл. — Вопиющая безнравственность! Как такое могло произойти в богоспасаемом граде Тобольске⁈
Он смотрел не на меня, а куда-то вдаль, сквозь стену, и я понял, что мои слова попали в самую цель. Это было не просто воровство. Это было святотатство.
