Вспоминал, трясясь в телеге, как впервые увидел на базаре в декабре семнадцатого эту необычную девушку с корзиной овощей. Прошла, выстрелила глазками, бросила раненого… Он поволокся за ней, держась за сердце. А через месяц – и любил, и ненавидел, и сходил с ума от страсти, и гадал, куда бы ему сбагрить это нежданно нахлынувшее «счастье». Разумом понимал, да сердцем не доходило, что из будущих шлюх получаются очень даже неважные жены… Третий день она его доканывает; солдатушки обхохотались – царствие им небесное.
Лежала, зарывшись в солому, в замыкающей подводе, зудела, как осенняя муха. Здесь неудобно, тут колет, никто не проявляет к ней внимания. После первой же пробы простой солдатской еды у Даши расстроился желудок – не просто расстроился, целая истерика у желудка была. Стонала, скрюченная, истекающая желчью, плевалась гадостями, а он терпел, на цыпочках выходя из себя и на цыпочках же возвращаясь. Случались проблески сознания, просила его забраться к ней в подводу, пошептать на ушко что-нибудь нежное, поговорить, просила прощения за свою вредность и необузданность.
Умоляла почитать что-нибудь из его любимого Амира Хосрова Дихлеви – индийского поэта начала XIV века, – и он бормотал ей в холодное, свернутое трубочкой ушко, как «стан, подобный кипарису, он в объятья заключил», «О, локоны твои! Они чернее ночи, явись, и станет ночь светлее и короче». Она мурлыкала, обнимала его, кося лукавым глазом на какого-нибудь смущенного солдатика, просила не останавливаться… И опять природа брала свое – ворчала, отталкивала, брюзжала, что вся эта канитель ей смертельно надоела, почему бы Илюше не раздобыть какой-нибудь вкусной здоровой еды? Например, походить по лесу, пособирать ягоды.
Он забывал, что умные – это те, которые с ней соглашаются. На возражение, что в начале июня с ягодами в тайге беда, но если уж она хочет от души обделаться, то он готов потакать капризам, – устраивала закрученную истерику, не стыдясь окружающих, и он готов был сквозь землю провалиться.
«Не повезло тебе, гимназист, – посочувствовал как-то капитан Волынцев. – Но ничего, терпи, дружище, в другой раз будешь думать своими мозгами, а не женскими»."
"Он сомневался, что случится «другой раз». Особенно после того, как поредевший отряд Волынцева начал вступать в перестрелки с красными. По фронту строчили пулеметы, враждующие партии обменивались залпами.
