В сердце центрального района пыль и суета, но здесь скрываются тайны и загадки, как будто старый город прячется за своей грязной оболочкой. Здесь начинается история о переплетении судеб — от простых жителей до влиятельных чиновников, которая разворачивается в это неспокойное время. Каждая страница открывает новое ужасание или радость, заставляя героев совершать невероятные поступки ради тайного успеха....
«Как в преисподней», — мелькнуло в голове, и даже на мгновение коленки подогнулись, ослабли. Черно и жарко тут, дышать нечем от угольной пыли в воздухе, то и дело отворяется, вспыхивая огненной пастью, топка котла. И, как адский привратник, сгусток тьмы, маячит фигура в платке и робе, густо покрытой черной пылью. Услышав шаги, она перестала кидать уголь в топку, оперлась на лопату и, потирая поясницу, повернулась. Вынув из недр черной-черной робы белый-пребелый платок, провела по лицу, очищая от пыли глаза, и тихонько, очень счастливо рассмеялась, показав выпирающие зубы:
— Симочка.
…В подсобке, в которую они прошли, было, напротив, чисто по-больничному. На выскобленном столе лежали под накрахмаленной салфеткой хлеб и масленка. Рядом стояли две жестянки, в одной чай, в другой — сахар.
Хозяйка, тщательно умывшись, скинув грязную робу, смотрела, как он наскоро глотает еду.
— Не торопись — подавишься, — она, поколебавшись, провела рукой по волосам Максима.
Он попытался что-то объяснить, рассказать, но она лишь отмахнулась:
— До утра нельзя тут оставаться.
— Думаешь?
— Знаю. Повязку долой, заметна.
— Как же я… так?
— Кепку надвинешь — будет незаметно. Потом как знаешь.
— Мне бы документы, — начал было Максим, но замолчал. Ей лучше знать, что ему надо.
Отдернув пеструю лоскутную занавеску, она выдвинула из-под кровати сундук, обитый полосами жести, принялась извлекать вещи. Показались две рубахи, гимнастерка, брюки, теплое полупальто, носки, носки, носки…
Наконец на стол лег конверт.
— Метрика твоя. Если пожелаешь вернуть родные имя и фамилию. — Ее голос изменился, стал жестким: — Решай сейчас. То, что по малолетству от меня открестился — не виню.
— Мама…
— Тихо. Ты дурак был. Ты так и не понял, что если что и было, то лишь ради вас. Чтобы вы не голодали, не мерзли. Вы, не я, — говорила она спокойно, не заламывая рук, но в голосе все равно слышалась подспудная, давняя обида.
Максим, ни слова не сказав, забрал документ. Мать, поколебавшись, вынула из сундука сверток.
Оглядев пачку бывалых, промасленных рублей, Максим начал было:
— Куда мне столько?
Она оборвала:
— Бери. Лишние не будут. Идешь в парк — бери хлеба, как в тайгу, помнишь?
Максим, глядя на кучу вещей, взмолился:
— Я не дотащу.
— И носки, — не слушая, распорядилась она, — ноги в тепле надо держать. И еще.
Из сундука явились на свет замечательные, высокие ботинки.
