В послевоенном городе подростки обнаруживают детское пальто на «толкучке» и сообщают в милицию. Это становится началом расследования, которое ведёт к раскрытию тайны чёрного рынка и преступной схемы спекулянтов. Юные помощники милиции включаются в опасную игру, где каждый шаг может привести...
«Но ведь сигналов о пропаже детей не поступало», — напомнил он.
«Нет».
«И притом хорошо одетый ребенок в дорогих очках не может быть воспитанником интерната или детдома».
«Согласен».
«Но ведь приличный домашний ребенок никак не может пропасть бесследно»…
Так. Образовался круглый замкнутый круг, сильно напоминающий нуль.
Однако тут зазвонил телефон, Сорокин взял трубку, послушал, нахмурился еще больше и жестом показал: гуляй, не до тебя.
И Акимов ушел трудиться, но не трудилось ему. Дел насущных не было, а были мысли, которые вызывали беспокойство: «Была ли девочка?» Ну хорошо, пусть выдумывали бы про девочку сразу обе — заковыристая Соня и честная Наташка. А очки куда девать? Оправа, осколки очков, круглых, дорогих и детских. Это, стало быть, доводы «за». В графе «против» — отсутствие сигнала о пропаже ребенка и, если на то пошло, и тела — это аргументы посущественнее любых свидетельств и домыслов. Да и самого красного пальто нет, за исключением того, что на Соньке, и того, что они якобы видели в наволочке в руках некой тетки.
«Что ж получается — ждать? Получается, так — пока появится хоть какой-то повод для дополнительных действий, проверочки…»
Вошла Оля, какая-то мрачная.
— Вечер добрый.
— Добрый, добрый.
— Вы все хозяйничаете?
— Я-то? Да. Есть будешь или маму дождемся?
С едой отдельная петрушка получилась: Акимов, как и положено, стряпать умел — каши, супы. Однако, как только появилось для кого, и на чем, и где, и из чего, внезапно выяснилось, что готовит он не хуже Веры и в любом случае лучше Оли. Так что ему делегировали еще и этот фронт домашней работы, и теперь женщины, возвращаясь после работы, с полным основанием рассчитывали и на ужин.
Правда, теперь Ольга что-то не настроена на чревоугодие.
— Дождемся. Давайте по чайку.
И выложила на стол баранки.
…Некоторое время чаевничали в полумолчании, Акимов пытался заговорить о том о сем, но Оля или отмыкивалась, или отнекивалась, если и отвечала, то односложно. Тогда Сергей прекратил блеянье и хранил молчание до тех пор, пока сама падчерица не созрела до беседы. Созрела, причем не до конца, после каждой фразы делала такие паузы, что заснуть можно.
— Сергей Палыч.
Прошло около полутора минут.
— Я, — подбодрил Акимов.
— Сегодня я работала.
— И я, — не стал отрицать он, посчитав про себя до шестидесяти.
— Да погодите! Слово не даете сказать!
Отчим послушно замолчал. Ольга, морща лоб, принялась излагать:
— Сначала закончила инвентаризацию. Приняла учебники.
