Автор
Я нарисовала семейное фото — маму и папу. Дочь с интересом комментирует: "Это я. Это мама. А это мой папа". Я прятусь в рабочем кресле, когда босс подтверждает, что он ее дочери уже известен, но он не появится. Дочка уверена, что когда-нибудь они с ним встретятся... Все мы цепляемся за мечты о том, когда это случится....
– Мы же взяли на это место человека, – процедил я сквозь зубы, и, видимо, тон мой был столь угрожающим, что Андрей сжался и втянул голову в плечи. – Екатерину Рябинову. Ты же сам её, чёрт побери, оформлял!
Андрей замер. Поёжился. Поправил очки:
– Так она уволилась… утром сегодня. Заявление отправила на электронку напрямую в HR.
Я замер.
– Что?
– Ну, она же была на испытательном сроке. Мы не могли бы её задержать. Для такого даже срок отработки не предусмотрен, Марк Александрович, – оправдываясь, принялся тараторить помощник.
Я медленно поднялся из-за стола и опёрся руками, нависая.
– Ты хочешь сказать, что она просто… ушла?! Без предупреждения даже?!
– Марк А-Александрович… Это же просто стажёр… М-мы не м-могли… задержать…
Я ударил кулаком по столу.
– Она не просто стажёр! Она была… – я запнулся, сжал челюсть. – Вон. Вон из моего кабинета.
Подчинённый выскользнул, прижимая к груди рабочий планшет.
Я схватил телефон. Вновь позвонил. Вновь услышал механический голос на том конце провода, вещающий, что абонент недоступен.
~Глава 24~
Катя.
Три дня спустя…
Тишина, белый потолок, писк медицинских приборов – тихий-тихий. Но, когда это единственный звук, который ты слышишь долгих три дня – он оглушает тебя.
В палате полутемно, только рассеянный свет пробивался сквозь жалюзи, рисуя серые полосы на бледных стенах.
Я лежала, уставившись в потолок пустым взглядом, не думала и почти не дышала, потому что каждая мысль, каждый вдох отдавал в теле нечеловеческой болью.
Глаза опухли, болели, словно я ревела всю ночь. А ведь слёз давно уже нет. В первый день, когда мы с Сонькой только попали сюда – да, рыдала белугой всю ночь напролёт. Но сейчас уже нет.
Повернула голову, глянув на дочку. Она спала рядом, свернувшись комочком – маленьким, хрупким и таким беззащитным. С капельницей в тонкой детской руке. Каждый раз, глядя на это, моё сердце сжималось…
Небо за окном – глухое и серое.
Все дни, что мы тут находимся, слились в одни бесконечные сутки непрерывного, тревожного ожидания.
Я попыталась повернуться на бок, тело гудело от усталости и неудобной больничной койки, не рассчитанной на взрослого человека – лишь на ребёнка. Но я наотрез отказалась покидать палату, пока моя девочка тут…
Голова гудела, трещала, раскалывалась от переживаний за дочку.
