Автор
В комнате резкий воздух оживает после долгих минут молчания. Гордей тяжело вздыхает, затем решительно поднимается со стула и направляется к окну, где свет выглядит прохладнее и более привычным в этот вечер. Лена продолжает свою речь с уверенностью, словно убеждаясь в правоте своего мнения о пациенте, чьи показания уже не имеют силы для дальнейшего лечения....
Почему-то в мире взрослых считалось, что в задержках нет ничего страшного. Может, в обычной жизни и так. А у них, в реанимации новорожденных, время имело совершенно иную ценность. Порой секунды решали все…
– Ой, что-то чайник опять барахлит. Гордей Саныч, одолжите свой? Ну, или хоть кипятку.
– Нет уж, Ань, сама занимайся. Чайник сейчас принесу.
Фокин метнулся к себе, вытащил провод из розетки и пошел к постовой.
– Держи. И не забудь, что нам великая Максим завещала.
– Кто?
– Максим!
– Горький, что ли? – вконец растерялась постовая.
– Да нет. Просто Максим. Певица такая.
– И что же она завещала? – хлопнула ресницами Аннушка, подивившись тому, какие у ее драгоценного шефа, оказывается, удивительные пристрастия в музыке. Ну, ладно она, на дискотеке школьной эти песни включить просила, но Фокин…
– Не потеряй его и не сломай.
– А-а-а, – захохотала. – Да как же я его потеряю? А может, вы потом нашего старичка глянете? Вдруг его починить можно?
– Да я его уже два раза паял, Анют.
– Так что ж делать? Может, скинемся…
Фокин мог бы сказать, что уже предусмотрел этот момент.
– Ну, вроде все! – отчитались мужики, затаскивая последнюю коробку в зал.
– Отлично. Там Анечка уже чайник поставила.
С деловитым видом Гордей еще раз пересчитал коробки, но его сбило с толку раздавшееся за спиной покашливание.
– Петрович? А ты чего чай не пьешь? На тебя конфет не хватило?
– Я это… Хотел… Кхм… Проконсультироваться.
– Я – детский реаниматолог, – напомнил Фокин, указывая на себя двумя большими пальцами.
– Ну, еще ж и хирург. Вполне себе взрослый. Или врут?
Гордей внутренне напрягся. А внешне… Вполне дружелюбно продолжил:
– Да нет. Но это ведь в прошлом.
– Ну что вам стоит глянуть?
Ох, как часто он это слышал! Для себя Гордей решил, что если он вдруг когда-нибудь съедет из старой родительской квартиры, то никогда… никому не признается, кем работает. Ведь это конец света какой-то! Бывало, придет домой с работы после ночи или суточного дежурства, только ляжет, и начинается! То одной соседке плохо, то другой, то у мелкого с третьего опять приступ астмы.
– Так, а на что жалобы?
Петрович тайком огляделся. И стал расстегивать старенькую рубашку.
– Острая боль у меня.
