Автор
В комнате резкий воздух оживает после долгих минут молчания. Гордей тяжело вздыхает, затем решительно поднимается со стула и направляется к окну, где свет выглядит прохладнее и более привычным в этот вечер. Лена продолжает свою речь с уверенностью, словно убеждаясь в правоте своего мнения о пациенте, чьи показания уже не имеют силы для дальнейшего лечения....
Пришлось вставать.
– Вот же! Не успел… – хмыкнул Фокин, заходя в комнату. Белка растерянно хлопнула глазами. Он был уже полностью одет. Сколько же времени?!
– А?
– Хотел Гора покормить, чтоб он дал тебе поспать подольше, но не успел, – пояснил Гордей, встряхивая бутылочку.
– Да ты что? Надо было меня разбудить! Гора покормить, а сам без завтрака на работу?!
Стыдно было! Просто ужасно стыдно. Ну, никакого от нее толку. Он вон как к ней хорошо относится, а она?! Белка пугливо вскочила, стала бестолково метаться по комнате.
– Да я позавтракал. Со вчера ведь полно еды осталось. – Фокин подхватил разоравшегося Гора на руку и сунул ему в рот соску. – Кстати, мы кое-что вчера забыли. Пойдем, – поманил жену. И такие у него глаза были хитрые, что и в Белке любопытство проснулось. Гуськом перекочевали в гостиную. – Ну?
– Что? – не поняла Белка. Фокин закатил глаза:
– Ты собираешься подарки искать?
– Где? – обалдела девушка.
– Под елкой! Разве не туда их обычно Дед Мороз складывает? Я специально форточку открыл на ночь…
Теперь пришел Белкин черед закатывать глаза.
– Ну как? Угодил Дед Мороз-то?
– Угу, – всхлипнула, закусив губу. – Даже не знаю, как мне его и благодарить.
– Ну-у-у, можешь поцеловать. Для начала.
Белка встала, опираясь на ладонь.
– Спасибо. И не только за телефон.
– Не реви, – проворчал Фокин. – Лучше давай сюда своего китайца. У меня есть пятнадцать минут, чтобы поменять карточку и все переустановить.
Вообще-то Белка и сама могла это сделать, но ей нравилось то, как Гордей Александрович о ней заботился. Наверное, кроме прочего, она видела в нем и отца, который ушел так рано… Жаль было его отпускать.
– Эй, ну что опять? Страшно одной?
Вот как он так ее чувствовал? Признаться в собственной несостоятельности было стыдно, а врать – грешно.
