В меланхоличном чариле непрерывного снежного падения жительница деревни пытается защитить свою маленькую подружку от скрытых опасностей. Серая вата из грязноватого снега медленно превращает девчонку в невидимую тень, придавая ей суровый оттенок мрачного будничества....
– А если ты это видел, какого дьявола мы стали с ним работать?
– Потому что он платил, – пожал плечами Макар, не собираясь напоминать Бабкину, что именно тот настоял на заключении контракта с Тогоевым. – Кто ж знал, что ваши с ним отношения выйдут за рамки рабоче-денежных.
Маша не выдержала.
– То, что в него стреляли и чудом не убили, ты называешь «вышли за рамки рабоче-денежных отношений»? – вполголоса спросила она. – А потом позвонили и пригрозили убить нас с Костей, если он хоть одной живой душе заикнется о том, что узнал о Сахаровой.
– Я хотел сказать… – Илюшин взглянул на нее и осекся.
На несколько секунд в комнате повисла полная тишина.
– Извини, – наконец сказал он, обращаясь к Маше, но вместо нее, принимая извинения, кивнул Бабкин. – Я постараюсь все уладить.
Машу внезапно отпустило. Она села на ковер, обхватив руками колени.
– Да, постарайтесь. Только учтите, что мы с Костей отсюда никуда не уедем.
Военное совещание, как назвала его Маша, шло за закрытыми дверями два часа.
Когда она помешивала суп в кастрюльке, размышляя, хватит ли на всех хлеба – спуститься в магазин она сейчас отказалась бы даже под угрозой недельного голода, – муж неслышно подошел сзади и обнял ее, прикоснулся губами к шее.
– Все еще злишься?
Она качнула головой, и пушистые волосы, собранные в хвост, защекотали его лицо.
– Машка, пойми: важно не то, что Илюшин проповедует, а то, что он бросил все и рванул к нам на первом же проходящем поезде.
– Да знаю я, знаю! – понизив голос, ответила она. – Но мне иногда безумно хочется прибить его за эту напускную невозмутимость и нежелание признать, что он живой человек и тоже может ошибаться.
– Ты же сама понимаешь, что все это притворство. Защита, въевшаяся в кожу.
Сергей отпустил ее, сунул нос в кастрюльку и вдруг расплылся в широкой улыбке.
– Чему ты улыбаешься?
– Слушай, я так рад, что Илюшин приехал… Даже самому смешно.
– Да… – призналась она, помолчав. – Я тоже.
– Плохо то, что у нас нет никаких доказательств, – сказал Макар. – Я по-прежнему думаю, что самым верным решением было бы пойти прямиком в прокуратуру, но отсутствие даже самой паршивой записи разговора Сахаровой с исполнителем осложняет нашу задачу.
