Алексей Дмитриевич Волков — танкист-штрафник, его жизненный путь в войну описывается как череда неудач и случайностей. За шесть месяцев он сменил семь сгоревших танков и был выведен из строя из последнего. Их жизнь кратка на войне, но у Алексея Дмитриевича она затянется в годы войны, переполненная ранениями, контузиями и бездействием между боёв.
Из «дегтяря» не промахнусь.
– А ты чем похвалишься? – спросил особист второго бойца.
Тот всхлипывал, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, стал рассказывать, как немцы подавили танками их полк. Пленных колоннами гнали. В болоте целый день прятался.
– И большие колонны? – недобро усмехнулся капитан.
– Тыщи! – выкрикнул красноармеец.
– Паникер. Чего ж не сдался?"
"– У меня дом неподалеку, – не понимая, что сам загоняет себя в могилу, объяснял красноармеец. – Хотел отсидеться, переждать.
– Этого в расход, – приказал капитан.
Приговоренный взревел так, что у меня поползли мурашки по телу. Что я видел за свои девятнадцать лет? Жил с папой-мамой, десятилетку закончил, в институте два года историю да литературу изучал. На поэтические вечера ходил. К горлу подступал комок, когда неслось со сцены:
Каховка, Каховка, родная винтовка,Горячая пуля летит…Это я с друзьями выбивал белых из Каховки и шел в штыковую, не боясь пуль. А когда упал, надо мной склонилась девушка в красной косынке, пытаясь перевязать смертельную рану. Почему здесь по-другому? Сначала мой друг Федя хладнокровно, не задумываясь (так я считал), расстреливал убегавших с перепугу наших же красноармейцев. Потом добивали раненых и едва не насмерть топтали сапогами задержанных. А теперь ведут расстреливать парня, моего ровесника, уткнув штык в спину. Болтанул про колонны пленных, и расстрел! Да еще штыком в спину тычат. Я не осознавал, что сам был на грани психического срыва. Сгоревшие танки, головешки, оставшиеся от моих товарищей, воронки, набитые трупами. К войне и смертям привыкают быстро, но я еще не привык.
– Не бей его штыком! – закричал я так громко, что в мою сторону обернулся капитан-особист, а боец, посланный исполнять приговор, перехватил винтовку и убрал штык от спины дезертира.
Хлопнули два выстрела. Боец возвращался спокойный, как будто ничего не произошло. А капитан-особист показал старшине направление, куда идти.
– Пулеметчики вон там. К ним шагай, – потом обернулся, внимательно оглядел меня. – Ты, парень, добреньким на войне не будь. Добренькие да слезливые действительно колоннами в плен шагают. Или по хатам разбегаются. Злым будь!
Особист хотел добавить что-то еще, но Князьков подтолкнул меня к танку.
– Парнишка надежный, – проговорил он. – В бою хорошо стрелял. Не привык еще.
А я заряжал опустошенный Федей Садчиковым диск, потому что чем-то надо было занять руки. Потом протирал снаряды. До вечера нас не оставляли в покое.
