Раздраженно разбрасывая ногами шубы, платья, женскую обувь, прошел на кухню, вынул из пакета и положил на большой стол из дорогого дерева упаковки сухих хлебцев, пакет с яблоками и поставил три большие бутылки воды.
– Ах, это ты! – раздался за его спиной звонкий женский голос. – Я думала, что сейчас ночь. Слышу, кто-то вошел. Петя, я тебе все время звоню. Но я забыла твой рабочий телефон. Он висел у меня на стене, а потом бумажка исчезла. Ты понимаешь, все время что-то исчезает.
Петр не сразу повернулся. Ему всегда требовалось сделать усилие, чтобы посмотреть на нее. Она стояла на пороге, очень худая, в дорогой и свежей ночной сорочке – их у нее было сотни, – с белоснежными, коротко подстриженными волосами – он сам ее стриг, – и смотрела своими большими бледно-голубыми обезумевшими глазами. Если бы не этот взгляд, не полуоткрытый вялый рот, не сжавшаяся, как смятый лист бумаги, кожа на лице, сохранившем прежний овал… В полумраке она иногда казалась такой, как в его детстве.
Не красавицей, но изысканной, стройной, ухоженной блондинкой. Он очень хорошо помнил свою мать в молодости. В деталях и подробностях. Она была сексапильной, игривой, веселой и властной. Она была безудержно ненасытной, как Мессалина. Запомнить всех ее мужчин не было никакой возможности. И забыть ее и себя в то время немыслимо при всем его желании."
"…Позднее утро для многих уже ранний обед. Они тогда жили в очень хорошей квартире, но в доме попроще, полном соседей.
Этот дом рядом с их особняком. Мать очень любила это место, здесь и решила строиться. Старую квартиру давно кому-то продала. Петя в детстве с балкона видел, как в таком же доме напротив одна семья всегда сидела за большим круглым кухонным столом и, смеясь и разговаривая, ела нормальный обед – первое, второе и десерт. Отец и дети сидели, а мать меняла тарелки и подавала блюда. Потом садилась с ними, кормила малыша с ложечки… В это время на балкон, где стоял Петя и который был виден из многих квартир дома напротив, выходила обнаженная и мокрая мама (она никогда не вытиралась после ванной, считая, что это вредно для кожи) с очередным голым мужиком.
Мать улыбалась Пете и начинала пылко обниматься с любовником. Пете было девять, десять, двенадцать, пятнадцать и далее лет, но мать его присутствие никогда не смущало.
