Автор
Читинская область, застывший осенний день в Верхних Каменках. Ливни превратили дорогу в грязь и замкнули деревню в таинственный лесной уют. Освещение редко падает на черствые лица Инквизитора, он словно тень в полутени, ожидая самого страшного.
А растерянный Федор, стоящий совсем рядом с полицейским, недоуменно крутил головой, словно вспоминая, что за напасть привела его в этот конец деревни. Или же пытаясь понять, что за сила остановила его в пятидесяти шагах от дома ведьмы.
— Только в Боге успокоивается душа моя; от Него спасение мое. Только Он твердыня моя, спасение мое, убежище мое: не поколеблюсь более. Только Он твердыня моя, спасение мое, убежище мое: не поколеблюсь более.[1]
Иван знал псалом наизусть, но раскрытая Библия придавала ему более кроткий, смиренный вид и должна была показать ведьме, что он не ищет ее крови.
— Однажды сказал Бог, и дважды слышал я это, что сила у Бога, И у Тебя, Господи, милость; ибо Ты воздаешь каждому по делам его.
Очередной шаг дался с большим трудом. Воздух на пути проповедника стал вязким, подобно трясине обволакивал ноги, стремясь не допустить монаха к дому ведьмы.
— Нет тебе дороги сюда, человек!
Громовой голос, прокатившийся над деревней, услышал только Иван. Услышал и усмехнулся.
— Уж не ты ли преградишь мне путь?
— А если я?
— А силенок хватит?
Серьезного сопротивления Пелагея оказать не могла, но дров наломать — вполне, а потому Иван спокойно и веско дал старухе понять, кто контролирует ситуацию.
Иван перевел невозмутимый взгляд на раскрытую Библию:
— Перестань гневаться и оставь ярость; не ревнуй до того, чтобы делать зло.
Ибо делающие зло истребятся, уповающие же на Господа наследуют землю.[2]"
"— Он посмотрел на старуху. — Видишь, Пелагея, несмотря на все зло, что ты причинила этим людям, я стремлюсь сдерживать свой гнев, ибо верю в раскаяние твое. Ты еще можешь вернуться на указанный Им путь.
Ведьма вздрогнула, отвела глаза и хмуро проворчала:
— Ты хорошо спрятал свою силу, монах. Я не почуяла.
— А ты и не должна была, — жестко ответил Иван.
