В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
У нее же уроки…
— Ты как хочешь, — сказала тетка Шура густым басом, глядя на тетку Муру, — ты как хочешь, но я сегодня же с ней поговорю!
— Только не сегодня!
— Сегодня! Сейчас же!
— Хорошо, сегодня! Только я сама! Ты все испортишь!
— Поговорим вместе. Мыслимое ли дело, гонять девочку в прачечную!
Татьяна подумала, что девочка не такая уж девочка, взрослая вполне девица, и она, Татьяна, тоже и в прачечную, и по магазинам, и за керосином в лавку… Но вслух ничего не сказала. Она была рада, что в пылу спора Шуры-Муры забыли о ее существовании.
— Вот, мама, — сказала Татьяна.
— Ну, «корзиночки» так «корзиночки», — ответила мать. — Я вообще-то «картошку» люблю.
— «Картошки» не было.
— Ну, не было так не было. Садитесь.
И они сели.
К концу вечера мать разговорилась, полезла за альбомом со старыми фотографиями, подробно расспрашивала Леонида о его семье, но понравились они друг другу или нет — этого Татьяна так и не поняла.
…Рина сползла с подоконника, отряхнулась, опустив плечи, пошла к столу.
— Вот… порвала… нитки, наверное, сгнили… платье старое… школьное…
— Да ну? — насмешливо протянул Леонид. — А где же красное? А синее? Ну то, с коричневыми пуговицами?
Но тетка Шура уже хваталась за сердце, а тетка Мура тянула из сумки кошелек.
Потом Татьяна часто встречала Рину у Шур-Мур. Рина — маленькая, тощенькая, все в том же унылом школьном платьишке — приходила к ним почти каждый день.
