В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
Мимо шли люди. Никто не обращал на нее внимания. Краем глаза она заметила жалкое, испуганное лицо Леонида. И люди, и Леонид, и шум листвы, и гудки машин, и солнце, пробившееся к ней на колени сквозь плотный тополиный заслон, — словом, все-все-все казалось невыносимым. «Если он еще раз загудит, я умру», — подумала Татьяна, глядя на красный горбатый «Запорожец». Но тут что-то сместилось, сдвинулось, замерло на миг и встало в фокус. Мир обрел прежние очертания. «Запорожец» загудел и тронулся с места.
— Голова закружилась. Душно очень. Пойдем?
Вечером началась гроза. Они сидели у раскрытого окна обнявшись, и крупные капли летнего дождя, похожие на недозрелые прозрачные сливы, падали перед ними на подоконник. Через три дня Татьяна тайком отправилась к врачу и выяснила, что беременна.
— Да у вас, голубушка, срок! — сказала ей тетка в несвежем халате. — Что ж вы раньше-то думали?
Татьяна пожала плечами и взяла направление на анализы.
Вечером, лежа в постели, она уткнулась Леониду в плечо.
— Лень… Ты знаешь… Ты меня прости…
— За что? Своровала варенье из буфета?
— Что ты со мной как с ребенком! Я, между прочим, взрослая!
— Да ну?
— Угу. Взрослая… — Она вздохнула и поцеловала его в шею. — Так простишь?
— Уже простил.
— У меня ребенок будет.
— А ребенок что, не мой?
Татьяна замерла, потом резко оттолкнула его обеими руками и вскочила.
— Ты… ты… как не твой?
— А почему «прости»?
— Ну… первый отпуск вместе.
Он встал, подошел к ней, взял за плечи, подвел к кровати и уложил. Сел на краешек кровати и укрыл ее одеялом.
— Горюшко ты мое горькое! — тихо сказал он, наклонился к ее лицу и прижался щекой к щеке. — За что мне такое счастье?
Так в свой первый замужний отпуск Татьяна оказалась на раскладушке в Лялином яблоневом саду.
Леонид приезжал вечером, после работы.
