Он высоко, несмотря на предельную усталость, держал голову, и это выдавало в нем знатного сеньора. Монферра отшатнулся от бойницы.
— Это мой отец! — вскрикнул он. — Как он здесь оказался? Я думал, что он в Риме или, в крайнем случае, в пути после паломничества к гробнице Христа и к могиле моего брата Гийома, которое непременно желал совершить, пока еще не слишком стар. Он отправился туда прошлой весной...
Тибо понял, что Монферра говорит сам с собой, а не с теми, кто стоял рядом: самым верным его другом Раймундом д'Акви, Балианом д'Ибелином и двумя другими пьемонтскими баронами.
Тем временем снова послышался резкий, насмешливый голос Саладина:
— Послушай меня, Конрад де Монферра! Вот мои условия: если ты сдашь мне город, я пощажу его жителей, и с ними будут хорошо обращаться. Если нет, — вот твой отец, ставший после Хаттина моим пленником, и прежде чем добраться до нас, тебе придется стрелять по нему.
Предложенная сделка была чудовищной, и это почувствовали все. Монферра смертельно побледнел, увидев, как рабы вколачивают в землю неподалеку от рва столб, и мамелюки привязывают к нему старика, который был настолько измучен, что едва сознавал происходящее, однако губы его слабо шевелились, и можно было догадаться, что он молится. Все затаили дыхание, понимая, какую внутреннюю борьбу сейчас приходится вести его сыну. Конрад попытался вступить в переговоры:
— Предложи другой выкуп! Я заплачу тебе, даже если мне придется отдать все, до последнего Византия...
— Нет. Я хочу Тир, и тогда твой отец останется в живых. Иначе...
Маркизом овладел порожденный его бессилием неудержимый гнев:
— Я скорее сам выстрелю в родного отца, чем отдам хотя бы один камень «моего» города!..
Он едва успел укрыться за зубцом стены: в сторону барбакана полетела туча стрел, за ней — другая, потом третья, не причинив никому никакого ущерба, если не считать легких ранений: все находившиеся за стеной крепости инстинктивно бросились наземь, едва отзвучали последние слова Монферра. Тибо, не дожидаясь, пока смертоносные жала перестанут летать, осторожно выглянул наружу.
— Они уходят! — крикнул он, выпрямляясь, но Монферра уже вскочил на ноги и стоял, обоими кулаками упираясь в амбразуру.
Султан удалялся по перешейку. Столб стоял на месте, а привязанный к нему старик обвис на веревках, обреченный погибнуть если не от пущенных из города снарядов, то, во всяком случае, от голода и жажды. Его ожидала чудовищная агония, которую, разумеется, могла сократить какая-нибудь милосердная стрела. Внезапно полил дождь, он хлынул с необычайной силой, как обычно бывает в очень жарких странах в преддверии зимы, и положение маркиза стало еще более трагическим. Сын молча и сумрачно смотрел на отца, скрестив на груди руки.