В зеркальных очках и черной туфле, девушка излагала лживые истории. Стены ее комнаты были затянуты тканью кремового цвета, создавая ощущение уюта и тайны. Золотые строки в книге казались настоящим фокусом – чернота стала светлее, а жизнь прошлого приобрела глубину новых мистических откровений....
Так и есть: картины! По крайней мере она дошла до противоположной стены."
"Штопор нагрелся в пальцах. Анаит опустилась на пол, перехватила его поудобнее и попыталась пристроить лезвие к веревкам.
Ничего не вышло. С таким же успехом можно было пытаться резать канат иглой. Нож маленький. Запястья стянуты. Пальцы – не резиновые, они не могут изгибаться так, чтобы пилить ножом у самого основания ладоней.
«У меня не получится». Ей удалось найти сумку, отыскать нужный предмет, вернуться к своей стене – и все только для того чтобы убедиться: это было зря.
Лицевые мышцы начали ныть. Хотелось закрыть челюсть. Кляп мучил ее даже больше, чем связанные руки.
Анаит сидела и молча плакала, ощущая, как слезы текут по лицу.
«Помнишь, я рассказывала вашей группе об экспериментах Курта Рихтера?» – спросила из темноты Мартынова.
Анаит помнила. Психолог Курт Рихтер в пятидесятых годах прошлого века экспериментировал – а по мнению Анаит, так просто издевался – над крысами, бросая их в воду. Те особи, с которыми перед экспериментом обращались плохо, тонули быстрее тех, которые до этого жили в сухих клетках с хорошим питанием, и дело было не в здоровье.
Анаит перестала плакать. Если вообразить, что один раз ее уже вытащили… Вернее, она выбралась сама. Если представить, что у нее получилось один раз, значит, получится и другой.
Она подышала через нос. Расслабила лицевые мышцы. Сосредоточилась на руках. Все ее сознание как будто перетекло туда, на кончики пальцев, к подушечкам, сжимавшим гладкий, точно леденец, нож сомелье. Очень неторопливо Анаит прижала лезвие к веревкам и принялась двигать ножик туда-сюда.
* * *Мирон Акимов ждал, пока не начало темнеть. По его прикидкам, Анаит давно должна была добраться до кафе. Может быть, как и он, заблудилась по дороге, но не смогла выйти к «Востоку»?
За его спиной ходили люди, кое-кто переместился в эту залу, утащив с собой закуски со стола. Поминки утратили скорбный флер, неизбежный вначале, и превратились в нормальную пьянку. Только Борис Касатый еще более-менее сдерживал художников. «Ульяшина не хватает», – подумал Мирон.
