В зеркальных очках и черной туфле, девушка излагала лживые истории. Стены ее комнаты были затянуты тканью кремового цвета, создавая ощущение уюта и тайны. Золотые строки в книге казались настоящим фокусом – чернота стала светлее, а жизнь прошлого приобрела глубину новых мистических откровений....
Акимов сто лет не менял телефон. Звонит – и ладно.
Колесников осторожно взял сотовый. Открыл фотоальбом. Вывел на экран сначала одну фотографию, затем вторую.
Да, Акимов постарался на славу. Камера на телефоне такая, что проще на утюг снимать. Но нормального фотоаппарата в наличии не имелось, пришлось обходиться тем, что есть.
– Это картины Бурмистрова, – сказал Колесников, констатируя очевидное.
Спорить было глупо, и Акимов молчал. Да. Картины. «Тигры» и «Владыка мира». Он сфотографировал их для Анаит.
– Где они? – спросил Андрей.
Вот зачем Колесников крутился рядом… Он узнал, что Акимов тоже разыскивает украденное, вслед за полицией и частными сыщиками. Это было не так уж сложно: Мирон особенно и не скрывался…
– Это ты следил за мной в музее? – неожиданно спросил он, и по гримасе Колесникова понял, что угадал.
– Где картины? – повторил тот.
Значит, следил. Майя вытащила Акимова на поминки. Если бы не ее звонок, он бы никуда не пошел. Малютка Майя, к которой он относился покровительственно и великодушно.
Акимов вспоминал. Что было дальше? Он вернулся, позвонил Анаит… Колесников был не за дверью, он все это время оставался внутри, прятался за вешалкой с грудой одежды.
«Анаит, ты сможешь вернуть ему картины».
Затем Колесников почти сразу исчез. А Мирон уселся караулить Анаит – и дождался от нее странных торопливых посланий.
– Андрей, что с девушкой? – спросил он, контролируя лицо.
Колесников сделал такой жест, будто отмахивался от мошки.
– Давай вот как, – негромко сказал он, – ты сейчас быстренько рассказываешь, где картины. Я еду туда и проверяю. Если они там, я вернусь и выпущу тебя.
– Да пошел ты, – сказал Мирон.
Он ожидал, что Колесников ему врежет. Вместо этого Андрей встал и, как ни пытался Мирон уклониться, заткнул ему рот платком. А затем, стоя, обрушил свою ногу на коленку Акимова, как будто пытаясь сбить ледяную корку с асфальта.
Боль была такая, словно ему прострелили оба виска.
