Как ты думаешь, отчего Геростратов копирует именно Айвазовского, а не, скажем, Шишкина?
– Айвазовский лучше продается?
– Верно! А почему?
– Потому что зрителю хочется видеть море больше, чем лес?
– Ничего подобного! Чащи, рощи и прочая рожь золотая – это наше все, исконное, любимое народом! Но здесь вот какая загвоздочка… Имитировать Айвазовского с его тоннами воды в тысячу раз легче, чем Шишкина, у которого прописана каждая иголочка. Ты, малыш, может, не знаешь: Иван Иванович Шишкин – великий художник. И он не стал менее великим оттого, что его лепят на конфетные упаковки и школьные учебники.
Сергей заметил, что, говоря о Шишкине, Ломовцев отбросил свое фиглярство.
– …А если каждую иголочку не прописывать, эффект не тот, – продолжал Тимофей. – Вот и косит наш Геростратов под Айвазовского и Рериха. Малюй себе ярко освещенные горы, синие да оранжевые. Хорошо еще идут лирические городские пейзажи, особенно с одинокой парочкой, бредущей под одним зонтом. Струи дождя, такие, знаешь, красные, желтые… И чтоб непременно на заднем плане трамвайчик! Трамвайчики – это няшно. Их все любят.
– А цветы? – спросил Макар."
"– И цветы! Беспроигрышный вариант. Поэтому Куприянова поставила свои пионы на поток и зарабатывает трудовую копеечку. И кто ее осудит? Продай душу не Люциферу, а Мамоне, и все тебя поймут…
– Тима, ты к ней несправедлив!
Илюшин и Бабкин вздрогнули и уставились на источник голоса.
Из груды брошенной одежды на софе сформировалась фигура – тщедушная старая женщина в рубище. С первого взгляда Бабкин ужаснулся ее лохмотьям. Со второго решил, что это дизайнерский изыск. Голову женщины оползали переплетающиеся змейки косичек, которые на затылке свалялись в подобие земляного кома с торчащими корешками. На смуглом лице беспокойно чернели глаза.
– Вам не надо кормить детей! А Майя – мать, у нее душа матери, вот почему…
Ломовцев легко поднялся из кресла, выгнувшись пупком кверху, точно акробат. Обнял странную женщину за плечи, повел к двери.
– Фая, не сейчас, не сейчас… Пойдем. Выспалась ты, моя хорошая?
– Тима, ты же знаешь: я сплю у тебя как младенец! Перекрестье звездных путей над твоей обителью дарует этому месту благословение…
– Херню-то не пори…
Их разговор около двери перешел в приглушенное бормотание. Бабкин расслышал, что Ломовцев сует Фаине деньги; та отказывалась. «Дети! Мои дети меня прокормят!»
Наконец хлопнула дверь. Ломовцев, вытирая пот со лба, вернулся к сыщикам.
– Это была Фаина Клюшникова? – после недолгого молчания спросил Макар.
Бабкин вспомнил городскую сумасшедшую, о которой рассказывала Мартынова.
– Чудная тетка! – Ломовцев упал в кресло. – Наглухо отбитая.