И он действительно двинулся в нужную сторону; только очень медленно, потому что перед глазами, как их ни потирай, продолжало все расплываться.
У входа в кухню он вдруг остановился, пораженный новой мыслью, и чуть ли не на ощупь вернулся к ванной. Теперь из-за двери, по крайней мере, слышался шум воды.
– Бобби, а где же Питер?
– Что? – прокричала она.
– Я говорю, где Питер?
– Умер, – ответила она, силясь перекричать грохот. – Я много плакала, Гард. Но ты же знаешь, он был…
– Стареньким, – пробормотал Джим. Потом опомнился и повысил голос: – Это из-за возраста, да?
– Да, – донеслось сквозь барабанную дробь в душевой.
Гарденер постоял и опять направился в кухню. Почему-то ему не верилось в эту историю.
Джим приготовил омлет из восьми яиц и пожарил бекон на гриле, попутно заметив, что помимо кухонной печи появилась микроволновка, а над рабочей поверхностью и там, где Бобби обычно ела с книжкой в свободной руке, – трековые светильники. Потом он заварил крепкий кофе без молока и уже накрывал на стол, когда вошла Бобби с тюрбаном из полотенца на мокрых волосах. На ней были чистые джинсы и футболка с изображением кровососущей мошки и подписью «ОФИЦИАЛЬНЫЙ СИМВОЛ ШТАТА МЭН».
Андерсон пристально посмотрела на стол.
– Перебьешься, – добродушно проворчал Гарденер. – Можно подумать, я для того проехал двести миль автостопом, чтобы на кухне прислуживать. Сама приготовь.
Бобби округлила глаза.
– Как это – автостопом? Вчера? В этот ливень?
– Господи, что случилось? Мюриел говорила: ты на чтениях и освободишься не раньше тридцатого.
– Ты звонила Мюриел? – Невесть почему он растрогался. – А когда?
Андерсон отмахнулась, словно это было совсем неважно (нет, правда: какая разница), и повторила вопрос:
– У тебя что-то стряслось?
К досаде Джима, он вдруг ощутил желание обо всем рассказать. Но разве Бобби – всего лишь его личная Стена плача? Нет, пожалуй, не стоит этого делать. Разве что позже… Возможно…
– Сначала позавтракаем, – возразила Андерсон. – Это приказ.
Гард отдал подруге львиную долю яичницы и бекона, и она, не теряя времени даром, накинулась на угощение с таким видом, словно сто лет не ела. Наблюдая за ней, Джим вспомнил отрывок из биографии Томаса Эдисона, прочитанной в юности – лет в десять, в одиннадцать. Время от времени ученый впадал в такой раж, когда одна блестящая мысль опережала другую, открытия шли на ум одно за другим, и в это время он забывал о семье, о необходимости мыться, спать и питаться.