Гарденер замер у ящика, эдакий незнакомец во мраке,
(«но я не чужак, я же друг…»)
и неожиданно ощутил сильнейший порыв – бежать отсюда. Развернуться на пятке и удрать. Внезапно ему расхотелось выяснять, что творится в стенах этого дома, в какую именно беду угодила Бобби.
(томминокеры, Гард, это томминокеры)
(если б только вы знали, как громко в ночи в ее дверь томминокер стучит и стучит…)
(Гард и видеть не может проклятую дверь.)
Он провел языком по губам – кажется, они пересохли от лихорадки. Конечно, от лихорадки, от чего же еще?
«Уноси ноги, Гард! Луна уже стала кровавой!»
Страх проник в душу настолько глубоко, что если бы речь шла не о Бобби – последнем на свете друге Джима, – он бы, не раздумывая, бросился наутек. От дома, особенно от светящегося окна, так и веяло деревенской прелестью, все выглядело до крайности правильно… но доски и стекла, булыжники подъездной дорожки, сам воздух, плотно сгустившийся у лица, – все в один голос кричали: «Беги! Спасайся! Там, внутри – скверно, опасно, там поселилось зло!»
Плевать, ведь Бобби тоже внутри. Не для того Гард преодолел столько миль под проливным дождем, чтобы в последний миг развернуться и убежать. Вопреки всем страхам он оторвался от почтового ящика и медленно двинулся вперед по подъездной дорожке, морщась от боли, когда слишком острые камни впивались в беззащитную кожу ступней.
Тут парадная дверь отворилась, и сердце Джима подскочило к самому горлу. «Это один из них, это томминокер! Сейчас он набросится и сожрет меня!» Гарденер едва нашел в себе силы подавить крик.
Силуэт, возникший в дверях, выглядел чересчур худым, чтобы напоминать Бобби Андерсон – хотя и не пышечку, но плотно сложенную, мягкую везде, где нужно. При этом голос, пусть даже дрожащий и резкий, мог принадлежать лишь ей… правда, в нем слышался еще больший ужас, чем тот, что только что, стоя на подъездной дорожке, испытал сам Гарденер.
– Кто там? Кто пришел?
Воцарилось долгое молчание. Затем прозвучали шаги. И осторожное:
– Гард? Это правда ты?
Он прошел остаток дорожки по жалящим острым камням и, ступив на лужайку, задал вопрос, ради которого проделал долгий путь, отложив даже самоубийство:
– Бобби, у тебя все хорошо?
Ее было не разглядеть: солнце уже закатилось, в саду лежала непроглядная тьма. Интересно, куда подевался Питер?
– Все замечательно, – ответила она как ни в чем не бывало, уже совершенно без дрожи в голосе.
