Сергей Бабкин и Макар Илюшин сосредоточены на последней задаче — сборе мотылок. В их сапогах — ажурные белые пятна, напоминающие бумажные снежинки из детства. Осенью они собирали их в лесу, теперь же ищут среди листьев зимой.
Он ведь такой человек, как бы это выразиться, негромкий. Просто спросил, и все. Да и я, честно говоря, о своем думала, не приглядывалась.
– Спасибо, Лада Сергеевна.
– Не навредила я ему? – с тревогой спросила она.
– Не думаю. Письма пришли до того, как Оксана исчезла. И мы не знаем, что ему писали.
«Но очень хотели бы узнать», – добавил он, когда дверь за Толобаевой закрылась.
Еще и анонимки. Кто сейчас пишет от руки? Если не считать, конечно, Льва Леонидовича.
Илюшин поразмыслил, куда встроить эти три письма, но спустя некоторое время вынужден был признать, что информации катастрофически не хватает.
«Оставим пока Баренцева. Есть более важные вещи».
Мысли его вернулись к тому, что сказала Маша о кротовьем подземелье.
Он снова вставил наушники и включил воспроизведение. На полу перед ним был разложен лист ватмана, в центре которого золотую рыбку тянул ко дну ее собственный гигантский хвост.
«Когда вернусь, не могу пока сказать»
Илюшин нарисовал волну, которую поднимает рыбка хвостом.
«Ленку целуй в коленку»
Грифель заскользил по бумаге."
"Возвратившийся Сергей шагнул в комнату и остановился, рассматривая сверху семью Баренцевых. Это, несомненно, были они. Мотылек с узкими высоко поднятыми крылышками и почему-то при шпаге – Юрий Баренцев. Бабочка с обвисшим крылом – Лев Медников. Гусеница с крошечными крыльями, не способными поднять ее толстое тельце, – Жанна.
– Зачем столько?
Макар не отвечал: он продолжал рисовать, и только тогда Бабкин заметил, что в ушах у него наушники. Он дотронулся до его плеча, и Илюшин вздрогнул.
– Спокойно! Это я! Ты скоро будешь психованный, как настоящий живописец. Что у тебя там орет, «Раммштайн»?
Макар остановил запись.
– Кое-что поинтереснее. Тебе нужно это послушать.
– Подожди, дай хоть руки помыть! Полтора часа в пробке проторчал из-за какого-то…
Сергей ушел в ванную и оттуда рассказывал об идиоте, пока на листе появлялись все новые и новые мотыльки, постепенно уменьшаясь в размерах. Последний был не больше божьей коровки.
– …хотя бы знаем, что она не соврала насчет отдыха, – закончил он, вернувшись к Макару.
Вместо ответа Илюшин протянул наушники.
