Сергей Бабкин и Макар Илюшин сосредоточены на последней задаче — сборе мотылок. В их сапогах — ажурные белые пятна, напоминающие бумажные снежинки из детства. Осенью они собирали их в лесу, теперь же ищут среди листьев зимой.
– И вам доброго денечка! – Аметистов приложил ладонь к груди, слегка поклонившись. – И благословения во всех трудах и начинаниях ваших!
– Такими темпами вы скоро начнете младенцев крестить без спроса и отпевать чужих покойников, – заметила Маша. – В прошлый раз, помнится, хлеб мой благословляли. Вы не священник.
– Почин мой от сердца идет, – елейным голосом сообщил Аметистов, ни капли не смутившись.
Маша выжидательно молчала, глядя на него.
– Я тут договорился кое с кем… – деловито начал предприниматель-меценат, мгновенно сменив тон.
– Забудьте, – ласково посоветовала Маша.
– В каком смысле? Мы уже договорились!
– Обо мне забудьте. Я не стану ни с кем общаться.
– Две минуты всего! Неужели вы не хотите, чтобы здесь стоял храм? Не верю! У вас на лице написано, что вы добрая, умная, понимающая женщина, что душа ваша открыта для чуда…
– Для чуда открыта, – согласилась Маша. – А для вас и ваших телевизионных проходимцев на зарплате – закрыта и заколочена.
Аметистов ударил себя в грудь с такой силой, что изо рта его вырвалось кряканье.
– Я душу Таволги понимаю! – с надрывной хрипотцой крикнул он. – Душу! А вы…
Для Маши было загадкой, блажит ли предприниматель-меценат по привычке, чтобы не терять сноровки, или действительно утратил вменяемость. Временами в глазах его загорался нехороший бесноватый огонь. Но это могли быть отблески сожаления об утраченных возможностях.
Все дело заключалось в фонде «Путь к небесам».
«Путь к небесам» готов был выделить грант на восстановление памятника старины. Было подано много заявок, в которых рассказывалось, среди остального, о доме слепого деревенского художника с расписанными стенами, о храме на берегу озера, сложенном монахами в семнадцатом веке. Противостоять этим игрокам было трудно. Аметистов пошел с карты «Люди – наша главная ценность». Он повсюду вещал о вымирающей деревне, которая сплотилась бы вокруг восстановленной церкви.
"Все это было враньем. Никакой особой ценности, ни художественной, ни исторической, церковь не имела. А главное, восстановление ее было делом совершенно бессмысленным при том количестве жителей, которое оставалось в Таволге. Все это прекрасно понимали.
