Сегодня вечером я приглашаю всех на ужин, а завтра после полудня мы сразу попрощаемся и уедем.
– Вы знакомы с Лавинией, да? – тоном обвинителя спросила Кэсси, слегка уязвленная тем, что он умолчал об этом. – Ни слова мне не сказали, а сами ужинали с нею!
– И еще с десятком других, – невозмутимо заметил Джордан, вынимая из багажника ее чемодан. – Я брал у нее на телевидении интервью, в прямом эфире, а потом все пошли в ресторан ужинать. Вот и все мое знакомство с вашей матерью, если не считать, что я видел ее в двух спектаклях и читал о ней в газетах.
Кстати, незачем так петушиться, – мягко добавил он. ‑По вашему воинственному виду любой поймет, что вы ссоритесь со мной. ‑Он поставил чемодан, взял ее лицо в ладони и, почувствовав, как Кэсси напряглась, предупредил: – На нас смотрят! Ваша мать с подозрительной улыбкой стоит в дверях, а экс‑возлюбленный смотрит в окно.
– Никакой он мне не возлюбленный! – вскинулась было она, но Джордан взглядом успокоил ее и ласково взъерошил ей волосы.
– Он, похоже, в этом не уверен. Придется убедить, – решительно сказал он, притянул ее к себе и шепнул, касаясь губами ее волос: – Боюсь, сценического поцелуя маловато, Кэсси. Ваша мать легко обнаружит подделку. Прошу прощения, но целоваться надо по‑настоящему.
Он медленно, не отводя взгляда от изумленных глаз Кэсси, склонился к ней.
– Спокойно! – еле слышно произнес он. – Даю слово, ничего дурного с вами не случится.
После Луиджи ее еще никто не целовал, подумала Кэсси, чувствуя в опасной близости губы Джордана, и вдруг ее охватил панический страх, прямо‑таки безумное желание любой ценой вырваться на свободу, убежать. И каким‑то образом он это понял, теснее прижал ее к себе, не давая пошевельнуться, и жадно приник к ее губам.
Сначала она не поняла, что с ней происходит: где‑то внутри всколыхнулось странное возбуждение, которое она отнесла за счет накопившейся ярости. И опять Кэсси одеревенела, но Джордан с еще большей жадностью впился в ее губы, пока ей не стало трудно дышать, а в следующий миг все исчезло без следа и по всему ее телу разлился безмятежный покой.
Он оторвался от нее, взгляд сверкнул холодной иронией.
– Господи, как же с вами все‑таки трудно! Я, между прочим, не единственный персонаж нашей пьесы! А пока что все роли мои – я и главный герой, и режиссер‑постановщик, и черт знает кто еще.
