И еще я смотрела, как стоит мужчина внутри черных камней — высокий, сильный, и как рвутся в небо крылья за его спиной.
— Ты снова смотришь так… — он бросил на меня острый взгляд. — Ты постоянно их видишь? Крылья?
— Нет, не постоянно. Иногда ты их прячешь, пока неосознанно. Потом научишься убирать свою суть по желанию.
— У всех странников крылья?
— Крылья только у странников, — поправила я. — У других одаренных то, что мы называем тенью. Некая аура. Она может принимать разные формы, но обычный человек не видит ее.
— Разные формы? — заинтересовался Ян. Вышел из круга, приблизился.
— Да, — я улыбнулась, вспоминая. — Однажды я увидела на улице Барселоны парня. Уличный музыкант, он играл на свирели, а вокруг него было множество людей. Его музыка была волшебной… Но меня заинтриговало не только это, больше всего очаровал пес, что сидел рядом. Черный, с белыми пятнами и рваным ухом. Он никуда не уходил, просто сидел рядом с музыкантом. После того, как тот оторвал свирель от губ, я тоже подошла, чтобы положить деньги в его шляпу. И сказала, что мне нравится его пес. Все посмотрели на меня, как на сумасшедшую, — я рассмеялась. — Никто, кроме меня, не видел животное. Это и была тень. Но такие случаи скорее редкость, чаще аура размыта, просто пятно или шлейф за человеком. Но вот если тень принимает форму, то эфира почти гарантированно будет достаточно для пробуждения одаренного.
— Почти? — тихо переспросил Ян.
— Да, — отвернулась. — Иногда я ошибаюсь.
— И винишь себя, — мягко сказал Ян.
Я кивнула. Что тут можно было ответить?
— Понимаю, — он тоже посмотрел туда, где светлел горизонт. — Я тоже себя винил, когда выжил единственный из отряда. Моего отряда. Мы шли в наступление по моему приказу. Угодили в ловушку. И выжил лишь я. Ранен был сильно, с жизнью — несовместимо, как мне сказали. Меня даже оперировать не хотели, думали — бесполезно… А я остался жив. Для меня это казалось самым ужасным — жить, когда остальные не вернулись. Воспоминания и вина — цена моего приказа. На всю оставшуюся жизнь.
Я посмотрела ему в лицо. Задумчивый. В глазах — отголоски застарелой боли, давней, но все еще ранящей.
— Не вини себя, Ян. Ты ведь не мог предугадать… Ты лишь делал свое дело.
— Не вини себя, Диана, — он улыбнулся, глядя на меня. — Ты ведь тоже лишь выполняла то, что должна.
Я покачала головой. С Яном было легко разговаривать, и, кажется, он первый человек, кто понял, что я испытываю, когда думаю о тех одаренных, что не пережили метку Ландара.
