Мрак перехватил и другую руку, сдавил с такой силой, что в ладони стало мокро, кровь брызнула между пальцами.
Вожак побелел, глаза от боли закатывались. Он прошептал синими губами:
– Кто… ты?… Ты не тцар…
Мрак выпустил его сломанную руку, кулак ударил в лоб. Его трясло, он чувствовал, что сюда приближается нечто злое, свирепое, уже затрещали далекие кусты. Странно затрещали, будто нечто ломится не через них, а наступает сверху… Руки сами сорвали с пояса баклажку, он откупорил, отшатнулся от едкого запаха, вылил всю гадость на неподвижное тело, потом сорвал с себя дурацкую рубашку и дорогой пояс с золотыми бляхами, швырнул сверху, бросил бесполезные лук и меч, попятился.
Треск стал громче. Дальнее дерево вздрогнуло, затряслось, потом следующее, еще и еще, все ближе. Мрак отбежал, прыгнул за кусты. Ноздри уловили сильный запах, даже очень сильный, но непривычный, словно через лес двигался огромный рак, весь облепленный тиной.
Кусты с треском повалились. Мрак ахнул и припал к земле. Зверь похож на гигантскую жабу, только спина в толстых пластинках, как у черепахи, из каждой костяной пластины торчит острый шип. На морде тоже два шипа, больше похожие на рога. Зверь внезапно ускорил шаг, тяжелой рысцой добежал до вожака. Огромная пасть распахнулась, Мрак увидел красное жерло, окруженное жуткими зубами. Зверь одним рывком откусил руку, быстро прожевал, но дальше Мрак досматривать не стал, кусты по обе стороны неслышно заскользили вперед, а он отползал, пока не уткнулся в поваленное дерево.
Через час он вышел, вернее, выбежал из леса на зеленый простор. Стена леса отодвинулась чуть ли не до края земли. Сердце билось сильно и ровно, мышцы легко несли его могучее тело по лесу, перебрасывали через огромные стволы поперек пути, кусты трещали, как мелкая сухая трава, и так бы мог бежать день, ночь и еще день, не чувствуя усталости.
Он узнал эти места: вдали поднимаются белые стены Барбуса, а здесь, на широкой, ровной и какой-то тревожной равнине, разбросаны домики. Теперь, после рассказа отца Ликии про Мертвое Поле, он замечает, что все домики, как один, – жалкие, поникшие, затравленные, придавленные незримым бременем. Такие же жалкие и мрущие – сады, огороды. В прошлый раз он был здесь в полночь, тоже чуял что-то нехорошее, но сейчас у него от предчувствия беды даже волосы зашевелились на затылке.
Он побежал к знакомому домику, вот он, на окраине. Еще издали ощутил, что здесь только что пронеслась беда. Забор повален, овцы разбежались, крыша сарая проломлена, даже снесена на правой половине. Белые обломки стропил торчат жалкие и озлобленные, как перерубленные могучим ударом ребра.
Он перешел на шаг, овцы блеяли, метались, сбивались в кучу. Из-за дома выбежала девушка с длинной палкой в руках.