В окне купе, разрисованном узорами февральской ночи, мелькают сибирские села — заснеженные полотна пашен и лугов, березовые рощи. Внезапно из-за глубоких оврагов выползет бугристая степь, исписанная стежками заячьих и козьих следов, или таинственная тайга с пушистым снежным покрывалом. Паровоз, дымясь и свистя, пронесется поезде, перекликаясь с ветерком, в то время как узоры февральского неба распадаются на звездный шар....
Олени, стуча копытами, легко бежали по льду, запорошенному снегом.
На второй день, когда солнце подкрадывалось к полдню, за очередным поворотом показался темный, как вечернее небо, лед, перехвативший бугром ущелье. Олени Улукиткана попытались выскочить наверх, но не удержались на крутом склоне и стали сползать. Они путались в упряжках, падали, вскакивали, бились головами об лед. Следом за ними скатывался и сам старик. Он быстро перебирал ногами, что-то кричал и беспомощно махал руками.
Мы бросились на помощь.
Темный лед тянется и дальше за поворотом. Он почти прозрачный и такой гладкий, будто его поверхности коснулась рука полировщика. Это наледь, но уже замерзшая. Ее вспучило буграми, порвало. Местами образовались глубокие трещины. Оленям по ней не пробраться, а обойти негде: справа — россыпь, слева — густой ельник, сбегающий к наледи по крутому склону.
Мищенко отправился вперед искать проход, а мы общими силами поднимаем нарты на ледяную террасу и волоком вытаскиваем туда же оленей.
— Нужно торопиться: вода идет, может затопить! — издали кричит Мищенко.
— Плохо, если вода. Очень плохо! — забеспокоился старик. — Как пойдем?
У всех на лицах растерянность.
«Кажется, начинается то самое, чего мы ожидали и боялись», — подумал я.
Перебираемся к ельнику и решаем прорубить в нем проход. Дружно стучат топоры. Узкая просека, обходя валежник, камни, петляет по темной чаще леса. На просеке лежит метровый снег, сыпучий, как песок.
Вернувшись к оленям, наскоро пьем чай, увязываем покрепче груз и трогаемся. Впереди на лыжах идет Улукиткан, ведя на длинном ремне пару лучших оленей, запряженных в порожнюю нарту, затем — нарты с легким грузом, потом и остальные.
— Ую-ю… ую-ю… — беспрерывно слышится крик Улукиткана.
Вся тяжесть прокладки дороги ложится на переднюю пару оленей. Они по брюхо грузнут в снегу, продвигаются прыжками, сбивают друг друга, падают.
Беспрерывно слышится крик людей:
— Стой!.
То одни, то другие нарты переворачиваются на косогоре, цепляются за колодник, пни. Часто рвутся ремни. Идем все медленнее. Олени дышат тяжело. Падая, они уже не встают без понуканий.
Вечереет. Мороз сушит слегка размякший за день снег. Из щелей несет застойной сыростью. Стайки синиц торопливо летят в боковое ущелье — видно, на ночевку.
Мы на краю просеки. Впереди по льду ползет кисельной гущей снежница.
