Молодые, в одинаковой походной одежде и сами похожие, только русоголовый был по-мужски плечист, крепок в кости, беленький – тонок, изящен. Оба шли с деревянными лицами, прятали робость, сдобренную нетерпением.
Сзади всех, пригибаясь под низкими сводами, двигался великан Сибир.
Юный Грих всё сбивал торжественную поступь, оборачивался к приезжим. Фирин грозно косился, но обряд был важней, да и не при чужих племянника щунять.
Ознобишины мысли успели умчаться далеко вперёд, в книжницу с её тенями и дразнящими тайнами. К связке нераспечатанных писем, найденной накануне.
Что ему эти люди, идущие к двери Ойдриговичей? Про них стража есть. Он вежливо отступил, чтобы даже тень его не перерубила путь шествию, и продолжил думать о более важном.
Мадан улучил наконец мгновение, подал голос:
– Так будет же, душа, у тебя время, праздное от забот?
Ладонь молодого вельможи легла было на рукав потёртого кожушка, но ласки не получилось. Неуловимое плечико уплыло из-под ищущих пальцев, голос прозвенел колокольцем:
– Моё время, добрый господин, надлежит государыне. Сей же час о похотеньях твоего степенства ей расскажу. Может, поволит нам с тобой сделаться…
«Ай обморок-девка! – восхитился наторевший в словесных изысках Ознобиша. – Любовный посул начинила угрозой шею свернуть! – Моргнул, понял. – Да это ж заменки. Нерыжень с Косохлёстом…»
Фирин всё-таки не стерпел, остановился. Грянул жезлом в пол так, что брызнули искры.
– Какое тебе степенство, на́долба! Не выучишься преподобство от именитости отличать, живо службу покинешь!
– Воля твоя, государь великий обрядчик, – потупилась разумная девка.
Косохлёст промолчал. В двух шагах от двери любимого господина ничто больше не имело значения. Даже обида сестры.
Маленькое шествие миновало влипшего в стену Ознобишу, двинулось дальше. Тени книжницы бежали прочь, жгуче захотелось вернуться в покои, увидеть встречу назва́ных братьев и сестёр. А пуще – нескончаемо любоваться красавицей Нерыженью. Ждать, чтобы вновь говорила, неожиданно умная, скорая на язык. Бояться, кабы не обратила ревнивое язво на него, новика при царятах.
Ознобиша даже шагнул следом… одёрнул себя. Представил, как Эрелис будет расспрашивать Мадана о путешествии, учтиво благодарить Фирина. Потихоньку выставит обоих… и тогда-то в покоях воскреснут прежние времена. Обнимутся четверо молодых, всплакнёт бабка Орепея, как обычно, засуетится дядька Серьга… Ознобиша почувствовал себя лишним. Покачал головой, продолжил путь в книжницу. Там обитали его ровни, его истинные друзья. Дремали на полках, томились по сундукам и корзинам. Ждали, чтобы он взял их в руки, пробудил для беседы.
Вот только мысли очень трудно возвращались в привычное русло.